— Гида, что у тебя за платье? — спросила жена Святополка, Лута, дотрагиваясь и ощупывая тёмно-синий мягкий шёлк. — И какая расцветка! Багряные цветы, диковинные звери!

— Серский шёлк, — ответила с улыбкой Гида. — Привезли ромейские купцы. Владимир подарил на именины.

— Любит он тебя, — усмехнулась, поглаживая подбородок, Гертруда. — Счастливая, Гидушка. Мне бы такое. Так нет, куда там. Не думает обо мне князь Изяслав. Иной раз вопрошаю сама себя: а помнит ли он, что есть я на белом свете?

— Мой муж, князь Всеволод, тоже редкий гость в бабинце, — стала жаловаться княгиня Анна. — Ни меня, ни детей совсем не замечает. Как чужие живём.

— Вот так. — Гертруда сочувственно закивала головой. — Так, Гидушка. Вот вы с Владимиром молоды. А молодость прекрасна. Но невечна она, и невечна любовь на этом свете. Быстро сгорают страсти. И поверь, Гидушка, настанет час, охладеет к тебе Владимир. Будет коситься на молодых, на здоровых. Здесь, на Руси, красивых жён — сотни.

Может быть, — печально отозвалась Гида. — Но... я не верю. Нет... Владимир не такой.

— Дурочка ты! — презрительно хмыкнула Гертруда. — В любви, моя милая, не бывает постоянства.

— Напрасно говоришь ты так. — Гида, краснея от смущения, сама не зная зачем, заспорила с ней. — Наверное, ты... не читаешь книг о любви. А ты бы прочла. Ну, хотя бы «Тристана и Изольду». Или послушай песни гусляров.

— Ах, «Тристан и Изольда»! Я умывалась слезами, когда читала! — воскликнула Лута. — А мой муж плевался, он назвал эту повесть сказочкой для дурачков! Сам он дурачок!

Лута презрительно фыркнула.

— Он такой, наш Святополк! — рассмеялась Гертруда. — Одно золото и серебро на уме.

...Был послеобеденный час, в окна задувал холодный северный ветер, княгини прошли в детские светёлки, осведомились о здоровье своих чад. Здесь, слава Христу, было покуда благополучно. Двухлетний Мстислав и годовалый Изяслав, сыновья Владимира, возились на пушистом ковре с деревянными игрушками, рядом с ними сидел сын Ирины, маленький Ярослав, и с любопытством наблюдал за игрой. Дети Анны — восьмилетний Ростислав и семилетняя Евпраксия — по указанию строгого монаха-учителя выводили писалами на бересте буквицы. Дочь Гертруды, Евдокия, девочка-подросток лет одиннадцати, очень похожая на свою мать, такая же светленькая, с остреньким носиком и серыми лукавыми глазками, крутилась перед зеркалом. Гертруда сердито цыкнула на неё, схватила за руку и увела с собой.

После трое младших княгинь вышли в сад. Слабое солнце освещало покатые крыши теремов, мягкий свет струился между стволами деревьев и падал на усеянную опавшей листвой дорожку.