— Ольг и Борис утекли из Чернигова! В степи ушли, а оттуда в Тмутаракань! Собирают рати новые! Бают, уже вторая седьмица пошла, как отъехали! — выпалил он, сорвав с головы шелом с подшлемником и смахивая с чела пот. — Мы полоняника повязали, из дружины Ольговой. Он и сказал.

— Ну вот, а мы и не ведали, — развёл руками Всеволод. Брат, княже великий! — обратился он к Изяславу. — Надо нам поспешить. Завтра поутру возьмём Чернигов в кольцо, пойдём на приступ. Чтобы когда воротились крамольники, был Чернигов уже у нас в руках. Тогда сойдёмся с ними в чистом поле и, даст Бог, одолеем.

Изяслав согласился. Владимиру со смолянами и ростовцами было велено на рассвете начать штурм у Восточных ворот города, близ устья Стриженц.

...Ночь прошла тихо и спокойно. Владимир с воеводой Иваном несколько раз объехали спящий лагерь, проверяя сторожи.

Холодно было, накрапывал слабый дождик, молодой князь всматривался в тёмную ночную даль, за Десну, но там, в степи, тоже царила тишина, напряжённая, до звона в ушах, такая, что предшествует всегда взрыву людских страстей или разгулу стихии.

На душе у Владимира было невесело, он думал о завтрашнем сражении, вспоминал крепкие дубовые стены Чернигова, которые не один раз сам облазил снизу доверху, и понимал: нет, такую твердыню нахрапом, единым махом не взять. Если они даже быстро овладеют окольным городом, то там ещё детинец, хорошо укреплённый, обведённый более высокими и мощными стенами. Нет, осада Чернигова — не дело одного дня.

Утром, стоя на холме перед укреплениями города, Владимир убедился в верности своих ночных рассуждений. Рядом с ним спрыгнул с коня боярин Яровит.

— К тебе в помощь послан, княже, — бросил он коротко, всматриваясь вперёд.

Мысли новгородского посадника сейчас сосредоточились на грядущей осаде, он усилием воли отбросил свою боль и жажду мщения. Не время. Пригревало солнце, становилось жарко, из-под плосковерхого шлема — мисюрки катился градом пот, Яровит с раздражением смахивал рукой капли и, кусая уста, всё смотрел и смотрел на крепостную стену. Вот Олеговы дружинники в булатных шишаках на забороле, вот, кажется, он узнаёт Ратшу, а рядом с ним Воеслав что-то кричит им из башни у ворот обидное и злое, он слышит гогот черниговских посадских, столпившихся здесь же, на забороле и оборуженных чем попало — кольями, дубинами, топорами.

Странно: он, Яровит, прожил в Чернигове без малого двадцать лет, город этот стал ему в чём-то близким, но он не испытывал сожаления или смятения, что стоит сейчас в рядах осаждающих — выбор свой он сделал давно и сделал сам, без чужого давления и увещания.