Вера плетется вперед. Она так голодна, что с трудом переставляет ноги, и временами у нее почти не остается желания двигаться. Она пытается забыть, что семь часов простояла в очередях, и заставляет себя думать о раздобытом подсолнечном масле и свертке с дурандой – даже жмых стал редкостью. Красные санки, которые она тащит за собой, то и дело натыкаются на какое-нибудь препятствие: камень, колдобину, вмерзший в сугроб труп.

Трупы стали попадаться ей на пути с прошлой недели: люди садятся на скамейку в парке или крыльцо и просто замерзают до смерти.

Постепенно привыкаешь не замечать их. Вере трудно уложить это в голове, но так и есть. Чем сильнее ты голоден и чем больше замерз, тем хуже различаешь хоть что-то вокруг себя, и в конце концов в поле зрения остается только твоя семья.

До дома всего пара кварталов, но от боли в груди очень хочется остановиться. Она начинает грезить, как сядет вон на ту скамейку, откинется на спинку, закроет глаза. Возможно, кто-нибудь подойдет к ней и предложит чашку горячего, сладкого чая…

Она хрипло втягивает в легкие ледяной воздух, стараясь не замечать гложущую пустоту в животе. От таких-то грез люди и умирают. Садишься ненадолго передохнуть – и больше уже не встаешь. В Ленинграде это теперь обычное дело. Начинается все с легкого кашля или загноившегося пореза, а может, с обычной вялости, желания еще чуть-чуть полежать в кровати… А потом наступает смерть. В библиотеке каждый день кто-то не приходит на работу. Все понимают, что этих людей больше нет.