Ноемия не сопротивлялась, когда её подвели к купели, и самое погружение в воду не могло вывести её из этого странного оцепенения.

Покрывало было уже готово, ножницы приближались к её голове, ещё секунда, и густые чёрные волосы упадут на землю, как вдруг молодой причетник, в стихаре иподьякона, раздвинув духовенство и народ, отделявшие его от Ноемии, схватил её за руку и воскликнул: «Она христианка, далее вы не пойдёте».

Собрание сначала остолбенело от изумления при этом непостижимом поступке, но вскоре поднялось страшное смятение, со всех сторон на молодого священника, осквернившего храм своим ужасным посягательством, посыпались угрозы.

Что до Паоло, то он, по-видимому, презирал опасность, которой подвергался; взгляд и голос его были грозны, когда в ответ на проклятия, которыми его осыпали, он воскликнул: «Остановитесь, я не священник, а иподьякон и, следовательно, не перешёл ещё границу, отделяющую меня от мира; с этой молодой девушкой, принявшей теперь христианскую веру, я соединён перед Богом».

Эти слова не усмирили ярость возмущённой фанатичной толпы, тогда старый священник в простой рясе, скромно стоявший в последних рядах духовенства, вышел вперёд и подал Памфилио письмо, сопровождая словами: «Монсеньор, прочтите эту записку, прежде чем предпринимать какие-либо меры против этого молодого человека».

Это был дон Сальви, строгий и величественный, как посланник небес.

Памфилио быстро пробежал глазами письмо и закрыл лицо руками, тогда синьора Нальди прекратила свои неистовые крики, и густая занавесь, отделявшая клирос от среднего пространства церкви, быстро опустилась, чтобы скрыть от народа постыдное бегство общины и духовенства, объятых ужасом.

Организм Ноемии, и без того уже сильно потрясённый, не вынес этого нового удара; она вновь без чувств упала на холодные плиты, и перед Паоло лежали только бренные останки той, чистая и непорочная душа которой взлетела на Небо.

Несколько дней спустя после этого события, взволновавшего весь Рим, синьора Нальди и прелат Памфилио везли в своей карете сошедшего с ума Паоло, плод их преступной любви, сына, потерянного ими из-за своего честолюбия и тайно отданного на попечение дона Сальви, бывшего тогда священником в Неттюно. Записка, вручённая священником прелату Памфилио, была та самая, которую положили в колыбель младенца как свидетельство о его происхождении. Бен-Иаков, отец Ноемии, непоколебимый в своей вере, не проронил ни единой слезы по своей дочери, изменившей вере отцов. Бен-Саул, достигший глубокой старости, живёт ещё до сих пор в гетто и продолжает дрожать над своим сундуком.