За деревней разбили стан. Варлаам расставил дозорных, сел к костру. Огненные языки пламени лизали сухие поленья и ветки, освещали матово поблескивающую кольчатую броню. Спать не хотелось, было не по себе, в голову лезли тяжёлые, бередящие душу мысли, от которых хотелось волком взвыть. Отгоняя их, Низинич стал думать об Альдоне. Где она теперь? Наверное, в Шумске вместе с дочерью. Вспоминает ли она о нём? Почему сказала тогда в Бужске: «Потом, после, не сейчас»? Но, о Боже, как же она прекрасна?! Или это дьявольская красота, искушающая, ввергающая во грех?! Нет, если он останется жив, то будет добиваться её руки. Тогда они оба будут чисты перед Богом.

От Альдоны мысли Низинича перенеслись в прошлое. Шестнадцать лет назад по этой же дороге он спешил в Краков, на тайную встречу с палатином. Тогда дело тоже было неправедное, скользкое, гадкое. Но сейчас Варлааму подумалось о другом.

«Неужели шестнадцать лет прошло? Не верится. Вроде так недавно было».

...Утром в стан галопом ворвались всадники на взмыленных конях. В одном из них Варлаам узнал Морица.

— Уходим... скорее! — срывающимся голосом крикнул ему немчин. — Ляхи... наступают... Вот-вот... будут здесь... Татары... бежали!

Варлаам торопил ополченцев, уводил их от опасности, подгонял. Обозы пришлось бросить. Только после переправы через извилистый Сан он успокоился и перевёл дух.

...В яростной сече полегло около восьми тысяч воинов. Ещё две тысячи попали в полон к Лешке. Разгром Льва и его татарских союзников был полным. Возможно, поражение было бы не столь тяжёлым, но ратники Дармалы предпочли войне грабежи. Они не слушали приказов Льва и его воевод и в решающие мгновения обнажили крылья галицкой рати. Не выдержав яростного натиска шляхты, Лев поворотил коня и приказал отходить. Отход вскоре вылился в трусливое, беспорядочное бегство.

В сабельной рубке Лев лишился двух пальцев на деснице — мизинца и безымянного. Острый клинок отсёк ему по две фаланги на каждом. Ответным ударом Лев разрубил обидчику-шляхтичу голову, но радости и облегчения это ему не принесло. Была жгучая боль и было горестное ощущение неудачи, было крушение прекрасного честолюбивого замысла — объединить под единой властью Польшу и Червонную Русь.

Дармала откочевал в степь. Странно, что Ногай не наказал неудачливого темника, ведь обычно за поражение в битве монгольских начальников лишали головы. Немногим позже Лев поймёт, что татары и не хотели, чтобы он овладел Краковом. Ногай боялся его усиления, боялся, что, став властелином Полыни, он, Лев, повернёт оружие против своего бывшего союзника и покровителя. И Дармала нарочно отступил, бежал с поля боя.