Это понимание пришло ко князю в те минуты, когда лекарь колдовал над его перстами, а сам он, сидя на стольце в палате в Перемышле, кусая усы, выслушивал гневные упрёки Владимира Васильковича.

— Вот к чему привела тебя, брат, непомерная гордыня! — словно камни, бросал ему в лицо слова волынский князь.

Высокий, худощавый, светлоглазый, с гладко выбритым подбородком, он гордо стоял перед морщившимся от боли Львом, говорил, как всегда, правильно и красиво, чем ещё сильней раздражал галицкого князя.

Лев молчал, сдерживая ярость. Он не хотел ссориться с сильным двоюродным братом, хотя так хотелось крикнуть в ответ: «Все вы горазды учить меня! Шакалы скопом бросаются на раненого пардуса! Они знают, что он не ответит им! Но шакал никогда не станет пардусом. Так и ты, Владимир, не сможешь понять моих замыслов. Тебе бы сидеть возле своей Оленьки, переписывать Апостол для церкви в Каменце, Евангелие для епископа Мемнона. Украшать церкви иконами, серебром, финифтью. Но высокие державные дела — не для тебя».

Вслух он ответил двоюроднику сиплым, глухим голосом:

— Всё, брате, в руце Господней. Видно, прогневил я Бога. Не послал он рати нашей удачи. Скорблю об убиенных в сече.

Ране думать надо было! — прикрикнул на него Владимир.

И опять Лев сдержался, чтобы не ответить ему, сказал спокойно:

— Каждый мнит себя умнее прочих. Но прозрение всякий раз наступает после свершённого, после ошибок горестных.

Сегодня, брат, умерла, почила в Бозе мечта моя — объединить Русь и Польшу.

— Бредовая мечта твоя! — Владимир не унимался.

«Ну что я тебе отвечу? Что нет предела моему властолюбию? Но это не так. Что хочу я быть сильным правителем, таким, как отец? И это не совсем верно. Ибо отец совершил ошибку, начав войну с татарами, с Ордой. А впрочем, он, как и я, проиграл, и за это был осуждаем».

— Шестнадцать лет назад, Владимир, я вот так же стоял перед отцом своим, князем Даниилом, в палате дворца в Холме, и ругал его, что бежал от Бурундая. Теперь я понял: легко осуждать побеждённого. Невелик труд — осмеивать неудачника.

— Не ровняй себя со своим великим отцом, Лев! — строго сведя брови, промолвил Владимир. — С ним считался весь мир, ты же — мелок и ничтожен в гордыне своей.

— Рати кончились, мечта умерла, — вздохнув, пробормотал Лев. — Вот я лишился двух перстов. Но я предпочёл бы окриветь или лишиться целой руки, но сесть в Кракове на стол.

Владимир презрительно усмехнулся, посмотрев, как лекарь, остановив кровотечение, обматывает руку Льва чистой белой тряпицей.

— Не знаю, как ты, а я теперь жажду одного — покоя, — продолжал Лев. — Стану возводить и обновлять города, буду творить суды и следить за тиунами. Хочу, чтобы народ на Червонной Руси жил сытно, в достатке. И буду искать союза с иноземными государями.