Наконец, кое-как обустроились. Прибывших разместили в городе, под стеной, некоторые даже расположились на телегах прямо на посадничьем дворе. Варлаам разрешил, но усилил охрану.

Теперь перед ним встала во весь рост другая забота — как сию ораву, на случай долгого сидения за закрытыми вратами, прокормить.

Посадник осмотрел амбары, кладовые, послал тиунов в сёла за Саном. Нескольких тороватых купцов направил в соседнюю Польшу с тайным наказом — купить зерна.

Про себя Варлаам с удовлетворением отметил, что наказы его выполняли люди быстро, не медлили. То ли страх перед татарами заставлял их торопиться, то ли в самом деле его уважали и ценили.

В разгар лета гридень привёз нацарапанную на бересте грамоту от Витело. Лях на латыни немного высокопарно сообщал, что княжеский двор переехал из Галича во Львов, что город хорошо укрепили и что прекрасноликая Анфиса-Сохотай шлёт ему пожелания счастья и удачи.

Читая грамотку, Низинич грустно вздыхал. Как далеко теперь от него Сохотай, Витело и всё с ними связанное? Когда же пройдёт, схлынет, в конце концов, грозное лихолетье?! Хуже всего было сидеть здесь, за воротами Перемышля, и ждать... Ждать невесть чего.

...Сначала возник гнетущий тяжёлый запах, какой всегда исходит от множества немытых, пропахших потом тел, затем потянулся из низин за рекой горьковатый дым пожарища. С крепостной стены хорошо просматривались окрестные холмы, на их пологих вершинах показывались время от времени конные ертаулы. Лихие всадники-уланы в калантырях и юшманах[221], с копьями, увенчанными флажками, галопом взмывали ввысь, круто останавливались, быстро оглядывали город и с гиканьем, взметая пыль, так же быстро скрывались из виду, растворяясь за туманным окоёмом.

Ратная гроза близилась с каждым днём и часом. Варлаам ждал развязки с унылым пониманием неотвратимости и невозможности что-либо здесь изменить, на что-либо повлиять.

Наконец, однажды поутру гонец — татарин в мохнатой бараньей шапке и в бурке на плечах, — подскакал к воротам и, высоко задрав голову, отрывисто прокричал:

— Боярин Варлаам! Твоя каназ повелевает! Иди в стан царевича Тула-Буки!

«Ну вот. Дождались. Требует к себе. Ну да, пусть так. Перемышля бы не тронули!» — Варлаам отдал короткие распоряжения дружинникам и с пятью верными людьми выехал из города.

Стало страшно, вспомнилась поездка к Ногаю, отрубленная голова Ивайлы, кровь, стекающая по ханским пальцам, хриплые гортанные слова, кислый запах кумыса и овчины.

Мимо проплывали разграбленные деревни со следами пожарищ.

«Татарам — им лишь бы пограбить. А кто там — русины, угры, ляхи — это им всё равно. Но Феогност был прав — лучше с ними, чем с римским папой. Хотя и то, и то — тяжко. И те, и другие — вороги. Ну вот что это? Одни головёшки на месте крестьянской хаты. А вот забор поваленный, вот дым ещё курится над пепелищем — видно, недавно прошли. Что это за союзники, что за друзья, если от них, как от врагов лютых, одно разоренье?! И ведь никуда не денешься... Иного несть. До чего же мы слабы, до чего ничтожны! Не можем себя ни оборонить, ни даже откупиться! Глупо всё! Бессмысленно! Жизнь наша — одна погоня за ветром!»