Он уже с трудом сидел на скамье и качался из стороны в сторону.

— Ну, мне пора. — Тихон, поправив на поясе саблю в медных ножнах, решительно поднялся. — Негоже, право слово, во дворец хмельным являться. Сызнова князь Лев разгневается. Уж тогда токмо на тя, Низинич, и надёжа. Окромя тя, никто мя не выручит. Матрёны-то нет.

Он тяжко вздохнул и, наскоро простившись с товарищами, вышел.

— Пора и нам. — Варлаам решительно затряс за плечо задремавшего Витело. — Мне заутре в Перемышль скакать. Да и тебе нечего тут засиживаться. Ну, пошли, пошли!

Он поднял захмелевшего товарища, помог ему сойти с крыльца и кликнул челядина.

— Сопроводи во дворец княжеский человека. Перебрал ола.

Хмуря чело, Низинич долго смотрел вослед нетвёрдо вышагивающему по дороге ляху.

«Свидимся ли ещё когда?» — вопрошал Варлаам сам себя и ответа на этот вопрос не находил.

На душе было тяжко, муторно, тревожно.

78.

78.

Первой заботой Варлаама, как только воротился он в Перемышль, стали соляные склады, разбросанные за городом, на правом берегу Сана.

Низинич велел не мешкая перевезти всю соль в крепость, под защиту городских стен. Соль была одним из главных богатств Червонной Руси. Солью издревле славилась Галицкая земля на весь белый свет. Покупали русскую соль и в Кракове, и в Праге, и в германском Регенсбурге, и в далёком Поморье. Достанется соль татарам — и тогда оскудеет, обнищает и купец, и простой людин, и сам князь.

Варлаам без устали сновал на запаленном коне вниз-вверх по шляху, торопил грузчиков, возчиков, а иной раз и сам тягал на спине тяжеленные мешки или брался за деревянную лопату и сыпал хрупающую соль в застланную рядном[220] телегу.

Шум, гам, лошадиное ржание, клубы пыли над дорогой, нещадно палящее солнце, песок на зубах, пот, струящийся по грязному, чёрному от загара лицу — так проходили дни, один за другим.

Народу в Перемышль стекалось множество. Прослышав о татарском походе, людины из окрестных деревень, собрав скудный! скарб, теснились у городских ворот. Здесь царило настоящее столпотворение, скрипели возы, мычали коровы, блеяли овцы. Стражи, охрипшие от криков, призывали люд к спокойствию и порядку. Но напрасными были их увещания. Толпа всё прибывала, возы и телеги сталкивались, наезжали одна на другую, ломались, то и дело меж прибывшими вспыхивали драки, кое-где зловеще посверкивали ножи и топоры.

«А страшно, когда беснуется толпа, — думал Варлаам, оглядывая с коня многоцветье сряд, шапок, убрусов. — Вот ринутся, затопчут, и костей не соберёшь. Что один человек в сравнении с этой толпой?! Ничто! Песчинка, пыль! Но ведь у каждого — мысли свои, переживания, мечты. Каждый из нас — Божье созданье. Вот потому и страшно... Страшно, когда буйствует стихия толпы — загадочная, неуловимая, могучая, сметающая всё на своём пути».