Молодой ратник, указывая на убитого Кёсеги, восторженно заметил:

— А здорово ты его, боярин, срубил!

Варлаам ответил ему кислой улыбкой.

81.

81.

Остатки разгромленной орды Тула-Буки отступили с карпатских перевалов на равнины Подолии. Из Трансильвании отхлынули в степи тумены Ногая. Вначале ходил слух, будто могущественный темник пал в бою с уграми, но вскоре оказалось, что он жив, но только потерял в одном из сражений глаз. В разгар зимы, в холод и стужу, гоня перед собой толпы пленников, захваченных в русских, польских, венгерских селениях, татары Тула-Буки уходили на восток, на перепутье грабя и разоряя всё, что не успели разграбить и разорить ранее. Князья и бояре вынуждены были выходить к ним навстречу с раболепными поклонами.

Ногай и Тула-Бука, как говорили, крепко повздорили и не могли даже видеть друг дружку. Вражда их ещё более усилилась, когда Ногай ушёл в низовья Дуная обычным проторенным путём и сохранил весь добытый во время похода полон, в то время как молодой царевич двинулся в Сарай безлюдными степями, напрямик, думая сократить путь. Вскоре он сбился с дороги, а вдобавок ещё повалил густой снег и ударили крепкие морозы. Тогда, вынужденные бросить помёрзший полой и все награбленные богатства, татары пошли дальше наугад, плутая по бескрайней заснеженной равнине. С голодухи они стали есть своих боевых коней, затем принялись за собак, а после начали поедать своих умерших соплеменников. В конце концов, Тула-Бука добрался-таки до Сарая, пеш, с одной женой и кобылой. В несчастьях и бедах своих он винил Ногая, давшего совет поскорее уйти в Сарай, и таил на него обиду и злость.

Меж тем жизнь на Червонной Руси мало-помалу начала налаживаться. Сёла и деревни, правда, обезлюдели, лежали в запустении, но в городах, особенно во Львове и Перемышле, быстро возрождались торги и ремёсла. В церквах служили молебны об избавлении от мунгальской рати.

Варлаам, как только прибыл в Перемышль и узнал об уходе татарских полчищ, велел укрывающимся в городе жителям окрестных сёл возвращаться и отстраивать свои дома. Но тут вдруг пришло известие, что в окрестностях Львова вспыхнула эпидемия, косившая людей, как снопы. Поползли слухи, что виновны в ней татары, которые якобы в отместку за свои неудачи отравили воду в реках и колодцах ядом, извлечённым из мёртвых тел.

Низинич проводил дни в беспокойном ожидании. Он думал о Сохотай, о матери, о Витело. Как они там? Живы ли? Никаких известий не было, всё вокруг замерло в тревоге, не ездили по дорогам купцы, снова стихло оживившееся было торжище. Люди прятались по своим домам, жгли факелы, окуривали себя и близких, веря, что огонь обережёт их от лютой беды.