В день похорон он стоял со свечой в деснице возле её гроба и смотрел на юное, красивое безжизненное лицо, в котором светилась неземная какая-то, высокая красота. Слёзы катились по щекам гордого властителя Галича, застилали глаза, ком подкатывал к горлу.

«В монастырь мне уйти, что ли? Как дядя сделал, овдовев», — такая мысль овладевала старым князем, он оборачивался на сына и невестку, которые, облачённые в траурные чёрные одеяния, стояли за его спиной, скорбно потупившись.

«Вот передам Юрью стол, уйду. Хватит горестей, страстей. Нахлебался полным ртом. Молитвам посвящу остаток дней», — решил Лев.

У сына и снохи было иное горе — их годовалый сын Михаил тоже расхворался и умер прошлым месяцем. Сноха, Ярославна, билась возле тела ребёнка в рыданиях, разодрала себе в отчаянии лицо. Боялись, умом тронется, насилу отошла.

«Не повезло сыну, — подумалось вдруг Льву. — Вся худая, тощая, как тростинка, малокровная. Верно, рожать больше не сможет».

Лохматые брови князя недовольно сдвинулись, он жёстко, исподлобья глянул на Ярославну.

«Я и сам с женитьбой поторопился. Не надо было, выгод-то чуть. И Юрью можно бы подыскать кого посочней да попригожей».

Впрочем, эту мысль тотчас перебила иная: «Всё в Руце Божией. Мы, люди, существа слабые и ничтожные. По миру мы блуждаем в потёмках. Ищем и не находим, ошибаемся и не умеем ошибки свои исправлять».

После похорон юной супруги князь остался в монастыре, рощу, слушал ночами соловьиные трели. Поселился в келье с узким оконцем, выходящим на буковую я чёрным хлебом с лебедой.

Он словно бы остановил, сам, своей волей, стремительный бег жизни. Оцепенело, часами просиживал он на жёсткой скамье, ронял слезу, вспоминал умерших отца, мать, братьев, обеих жён, думал, что скоро грядёт и его час. Ничего не удалось ему на белом свете, не смог продолжить он отцовы начинания, не возродил, не возвеличил Червонную Русь, погряз в мелком, позволил татарам безнаказанно грабить и жечь свою землю. Строил козни, завидовал чёрной завистью покойному Шварну, злобился — а от злобы одно только зло и исходит. Какой мерой ты людей меряешь — такой же и тебе отмеряется.

Безысходное уныние охватывало душу. Впереди была пустота, был мрак, щедро разбавленный молитвами и слезами.

Единственный слуга прислуживал князю, приносил еду и питьё, стелил на скамье постель, зажигал и тушил свечи. Больше Лев никого не хотел видеть. Думал об одном — о бренности бытия и о своём пострижении.

Они явились к нему в келью непрошеными — перемышльский посадник Варлаам Низинич и епископ Мемнон. Долго молча сидели, хмуро переглядываясь, не зная, как начать нелёгкий разговор.