Обожала Святохна разноличные мази и притирания, в которых знала толк.

После желчной больной Констанции и смешливой девочки Елишки поморская княжна казалась Льву распустившимся прекрасным цветком. Единственное, что несколько портило прелесть Святохны — это её чрезмерно длинный нос. Будущая галицкая королева постоянно жаловалась на этот изъян, нос свой она без конца тёрла руками, словно норовя его оторвать.

Платья, оставшиеся после Елишки, были выброшены или перекроены, куклы — кинуты в огонь, прежние слуги — заменены новыми, по большей части литвинами и поляками. Из них же состояла и свита княжны. Через какой-нибудь месяц ничто в Львовском княжьем дворце не напоминало о почившей богемской принцессе.

...Свиноград встретил Льва солнцем, зелёными садами и звоном колоколов. Съезжалась знать, в белокаменном соборе Святого Иоанна Богослова приготовили для коронации высокие, обитые пурпурным бархатом кресла.

С утра храм полнился людом. На хорах красовались бояре и иноземные послы в шитых золотом и серебром богатых одеждах. Лев, в ромейской хламиде[224], с голубой перевязью-диадимой. прошествовал через парадные ворота, сопровождаемый рындами с бердышами за плечами. Впереди него шли охранники с жезлами в руках и знаменосцы с хоругвями.

Князь сел в обитое бархатом кресло. Явился владимирский епископ Евсегний в праздничной фелони[225], с митрой на седовласой голове, с панагией на груди.

Сверху лилось праздничное песнопение. Певцы в камчатых ризах возносили хвалу Всевышнему.

Лев, выслушав молитву, встал и прошёл в алтарь под благословение епископа. Евсегний торжественно воздел ему на чело золотую корону, а в десницу дал украшенный драгоценными самоцветами крест.

Лев опустился обратно в кресло, вокруг него курился фимиам, ходили дьяконы в долгих стихарях, размахивая кадильницами.

За пышной долгой церемонией последовал пир.

Лев вместе с сияющей от неподдельной радости Святохной Святополковной расположился во главе праздничного стола. Рядом с ним поместился брат Мстислав с двумя взрослыми сыновьями, Даниилом и Владимиром. По другую сторону сидел богемский король Вацлав, брат почившей Елишки, шестнадцатилетний светловолосый юноша в изумрудного цвета кафтане, в тонких чулках на ногах, в бархатной шапочке с пером на голове. Из-за его спины выглядывали вислые седые усы старика Конрада Мазовецкого.

Плясали скоморохи, играла музыка, в ушах стоял неумолкаемый гул. У Льва вскоре закружилась голова — то ли от шума и криков, то ли от выпитого красного хиосского вина, то ли от усталости.

Он исподлобья хмуро взирал на оживлённых гостей, на буянившего излиха вкусившего мёда Конрада, на снисходительную брезгливую улыбку Вацлава, на Святохну, которая, запрокинув назад голову, заразительно хохотала в ответ на шутки придворного польского рыцаря. Обнажив худую шею с серебряным ожерельем, новоиспечённая галицкая королева аж вздрагивала от приступов безудержного смеха.