Они уходят ранним утром. У Дигби сумка с одеждой, а у Жан-Марка пустой чемодан с пустым портфелем. Оба наполнятся в театре. Выходить на Монмартр из тесной квартиры, потягиваясь и зевая, все равно что выбираться из палатки, установленной высоко в горах. Солнце только поднимается над серыми крышами Парижа. Пока они спускаются по крутым мощеным улицам, первые его лучи вертко взбегают по узким канавам города им навстречу, поджигая золотом окна квартир.

– Так тихо, – говорит Кристабель, дойдя до площади с театром. Она по-прежнему в вечернем платье и туфлях с прошлой ночи, и не в первый раз мысленно ругает непрактичность женской одежды, ее ограниченное назначение.

– Город, населенный только птицами, – говорит Дигби, поднимая взгляд на деревья, где щебечут воробьи. – Представь, каково жить в таком городе.

Она смотрит на него, и сердце вдруг болезненно сжимается от понимания. Он всегда был полон надежд, был нездешним, мальчиком верхушек деревьев и света.

– Обычно пекари бы уже поднялись и занимались своими делами, но им нечего печь, – говорит Жан-Марк, отпирая служебный выход.

– Когда прибудут союзники, у нас снова будет хлеб, – говорит Дигби.

– С толстым слоем масла, – говорит Жан-Марк.

– Прекратите, у меня в животе бурчит, – говорит Кристабель, заходя за ними следом. Она оказывается рядом с кабинетом с ящичками для почты актеров и несколькими вянущими букетами. Жан-Марк запирает за ними дверь, и они идут по коридору, неоштукатуренные стены покрыты плакатами прежних постановок. Коридор закручивается по задней части здания, проходя мимо тесных гримерок, заваленных вешалками с костюмами и захламленными туалетными столиками.

Дигби забирает пустые чемоданы и уходит по узкой лестнице, бросив:

– Я постараюсь побыстрее.

– Встретимся на сцене, – говорит Жан-Марк, ведя Кристабель по лабиринту проходов, которые обрываются на краю сцены. Она впервые в закулисье театра. С того места, где они стоят, видны свисающие слои различных фонов, мягко покачивающиеся нарисованные сцены разных мест, многих измерений. Рядом сложносочиненный ряд веревок, тянущихся к крыше театра, как снасти на корабле. Она будто на краю чего-то церемониального, чего-то большего, чем она сама, будто ждет за занавесью аудиенции с императором.

Жан-Марк поворачивается к Кристабель.

– Отсюда удивительно смотреть постановки. – Голос у него уважительно приглушен, хотя в театре пусто. – Денис говорит мне, что в Англии эти места называют «крыльями», как у птицы.

– Да.

– Мне это нравится. Здесь усилие, понимаете, взмахи крыльев, поднимающих актеров.