Откуда-то снизу раздается шум. Затем мгновение спустя в середине сцены распахивается деревянная крышка люка, и из нее, как чертик из табакерки, появляется Дигби:

– «Если тени оплошали, то считайте, что вы спали, и что этот ряд картин был всего лишь сон один!»[66]

Его голос эхом разносится по театру, и Кристабель слышит в нем его отца – теплый повествовательный баритон Уиллоуби – будто в Дигби на краткий миг воплотилась старшая версия его самого. Не видя его долгое время, она теперь будто наблюдает разные его версии, некоторые знакомые, иные странные. Бывшего, настоящего и будущего Дигби.

– Я подам вещи, – говорит он, затем исчезает под сценой.

Жан-Марк выходит на середину, и Кристабель идет следом, поглядывая на ряды красных сидений. Как изобличительно быть здесь, даже без зрителей. Театр не кажется совсем пустым.

Дигби снова высовывается из люка. Заглянув в него, Кристабель видит, что он стоит на регулируемой деревянной платформе. Он подает кожаный портфель, теперь тяжелый.

– Что ты забираешь?

– В основном чернила и бумагу, – говорит Дигби. – Ты не поверишь, насколько они драгоценны.

– Они наше лучшее оружие, – добавляет Жан-Марк, – особенно учитывая, что Лондон не шлет нам пистолетов.

– Жан-Марк не перестает просить, но они его игнорируют, – говорит Дигби. – Все равно что писать моему отцу. Знаешь, что Перри мне сказал однажды? Он сказал, что они не хотят давать французам слишком много оружия, потому что те могут воспользоваться ими для хулиганства после войны. Будто мы здесь непослушные дети.

Кристабель думает о Перри, разливающем чай в кафе в «Фортнум и Мейсон», объясняющем, что войны ведутся, чтобы определить, что будет после. Любые мольбы от кого-то вроде Жан-Марка, что окажутся «на его столе», будут тут же выброшены.

– Ты что-то знаешь о нем? – говорит Дигби. – Об отце, в смысле.

Она качает головой.

– Денис, мы должны поторопиться, – говорит Жан-Марк. – Скоро придут уборщики.

– Мне нужно собрать чемодан. – Дигби исчезает под сценой.

Кристабель и Жан-Марк ждут вместе. Через какое-то время она вежливо спрашивает:

– Вы смогли держать театр открытым всю войну?

– Мы закрылись, когда нацисты только появились, – говорит он. – Когда открылись снова, мы были ограничены в том, что можем ставить. Ничего слишком патриотичного. Мифы, легенды, ностальгия. Все старые театральные призраки. Но зрители быстро вернулись.

Кристабель гадает, не ощущает ли она присутствие призраков на сцене. Роли, которые ждут, что их заполнят, снова оживят – как Антигона в начале постановки Ануя, которая ждет, что станет Антигоной.