Жан-Марк продолжает:

– Прошлая зима была для нас самой тяжелой, людям было так холодно, так голодно, но зрителей было больше, чем когда-либо.

– Почему?

– Ну для начала, в окружении других людей теплее, – он улыбается. – Но когда ты переживаешь трудности, когда чувствуешь себя одиноко, ты приходишь сюда и видишь других, что переживали трудности, – как Антигона.

– Видишь ее отвагу.

– Антигона умирает в одиночестве. Но мы рассказываем ее историю в театре. Здесь у нас все еще есть голоса.

– Даже если вы не говорите прямо.

– Говорить можно по-разному, – говорит он. – Помните ту строчку в «Антигоне» – «Ничто не истинно, кроме того, о чем мы молчим». Мы все понимаем, что это значит.

Кристабель оглядывает театральное пространство, свернутое клубком, будто ракушка с эхом моря. Она представляет зрителей, дрожащих в неотапливаемом театре, жмущихся к незнакомцам за теплом. Она думает о драматургах, пытающихся дотянуться до них сквозь затыкающие рот слои официозности. Затем она думает о собственных довоенных постановках, которые теперь кажутся своего рода бессмысленными пантомимами, пустым маскарадом.

– Полагаю, Дениса было непросто удержать от сцены, – говорит она.

Жан-Марк смеется.

– Так и было. Он хороший человек, ваш брат. Нам повезло, что он с нами. – Он замолкает на мгновение, затем добавляет: – Этот синяк на вашей голове. Он свежий, нет?

– Сильно заметно?

– Нет, я заметил, только когда мы были снаружи, но у нас есть театральный грим, который его скроет. Я поищу.

Снова появляется Дигби, поднимая сквозь люк холщовый чемодан, который забирает из его рук Жан-Марк.

– О чем беседуете?

– О театре, – говорит Кристабель. Она надеется, что Дигби не заметил синяк. Она не хочет говорить о той квартире с ним или с кем-либо еще.

Снаружи доносится шум приближающихся самолетов.

– Союзники могут быть всего в нескольких днях от нас, – говорит Дигби.

– Мой ленивый старик вылезет из кресла впервые с начала войны, нацепит на себя все свои ржавые медали, – говорит Жан-Марк.