– Артиллерия, – говорит он. – Они подбираются ближе. Здесь есть радио? Сегодня ночью должны на час включить электричество.

Они обыскивают квартиру и находят радиоприемник в спальне. Они выносят его в столовую и пытаются настроить, крутя ручку.

– Тебе, должно быть, нравилось работать в театре, – говорит она под треск радио.

– Безумно, – говорит он. – Быть частью труппы все равно что быть частью семьи.

Кристабель чувствует легкую боль этого заявления так же, как далекий огонь артиллерии: приглушенно, тупо.

Он замечает ее выражение.

– Криста. Не в этом смысле. Я представлял тебя и Флосс здесь столько раз. Как вы приходите смотреть на меня на сцене.

Она чувствует, что тянет что-то за собой: пушечное ядро, неудобное и медленное. Она говорит, хотя и не хочет:

– Значит, нам пришлось бы приехать сюда посмотреть на тебя.

– Да, – мягко говорит он. – Пришлось бы.

Радио взрывается мелодиями быстрого джаза, затем звучит величественный французский с лондонского радио Би-Би-Си. Новостной диктор говорит дипломатическим языком человека, проинструктированного не делиться деталями, но ситуация кажется многообещающей. Союзники наступают, немцы отступают. Краткое упоминание ждущих дома британцев, и Кристабель думает о Флосси, и Бетти, и Джойс, и обо всех женщинах, оставшихся дома, в Чилкомб-Мелл. Они тоже слушают радио, замерев на кухне.

– Мы говорили с Тарасом о театрах в Париже, – говорит Дигби, подливая в бокалы. – Никогда не думал, что окажусь рабочим сцены в одном из них.

– Мы говорили с Тарасом о работе по зову сердца, – говорит Кристабель. – Какие мы были смешные. Со своими фантазиями.

– Ты не должна так говорить. – Он наклоняется вперед на стуле. – Знаешь, что я больше всего люблю в театре? Что целое здание полно людей, и оборудования, и сложных кусочков, которыми управляют крепкие мужчины, но вся его цель в воплощении фантазий. Разве это не удивительно?

– Наверное, – говорит она.

– Когда я там, я могу говорить с людьми о героях, о том, что значит игра, о чем пожелаю, и никто не смеется и не фыркает, и не говорит мне, что в жизни нужно заниматься чем-то более разумным. Я могу говорить с ними, как говорю с тобой.

Он достает из кармана пачку сигарет, находит недокуренную, прикуривает.

– Знаешь, в школе нас отговаривали от чтения художественных книг. Они конфисковали мой «Ветер в ивах». Я попросил новую, а отец подарил мне биту для крикета. Велел мне позабыть про сказки. Велел мне бросить сцену. Все, что мне нравилось, у меня забрали, и никто не мог толком объяснить почему.

Он выдыхает и продолжает: