Калеб умолкает.

Мэриен вспоминает рассказ Баркли о той ночи, когда они впервые встретились, когда он рухнул пьяный в снег.

– И что потом?

– Ну что, я не умер.

– Продолжай. Расскажи до конца.

– Сама можешь додумать. Я ужасно замерз. Помню, пытался решить, могу ли дальше жить с Джильдой. Не помню, что я там решил и решил ли вообще, но встал, побрел и скоро увидел огни твоего дома, совсем недалеко. Я вошел через кухню и попытался сделать вид, будто вовсе не замерз, но Берит не дала обвести себя вокруг пальца.

Мэриен приподнимается на локте:

– Я помню! Совсем забыла. Так вот что случилось? Ты появился совершенно синий, и Берит тебя увела. Я подслушивала под дверью ванной и слышала, как ты, сидя в воде, плачешь.

Калеба передергивает:

– Руки и ноги у меня заледенели. Оттаивать их было ужасно. Берит все спрашивала, зачем я поперся на улицу, а я твердил, что услышал волков и вышел их пристрелить. Обычно у нее не хватало терпения на мои россказни, но в тот раз она подыграла. Спросила, раздобыл ли я хоть одного волка. Сидела у ванны и слушала мой треп, пока я оттаивал. Я все время плакал от боли.

– Старая добрая Берит.

Калеб мычит в ответ, а потом говорит:

– Но потом то, чем занималась Джильда, почему-то перестало иметь значение. Я почувствовал… не знаю… какую-то силу. Как бы вдруг осознал, что могу выбирать себе судьбу.

– Кажется, я понимаю.

Она рассказывает ему – ровно – про войну, которую вела с Баркли за свою матку, про осаду, которую выдерживала.

– Чтобы уйти, мне нужен был удар. И силы дала беременность.

Он перекатывается, чтобы поцеловать ее в сгиб локтя, а когда поднимает голову, лицо его натянуто от гнева.

– Я и так его ненавидел, а теперь мне хочется его убить.

– Бывает и хуже.

– Дело не в этом.