Заканчиваю, Мэриен. Не жду ответа, хотя очень его хочу.

Вряд ли ты снизойдешь до прощения, но я продолжаю надеяться в один прекрасный день тебя увидеть, чтобы попросить его лично.

P. S. Может быть, ты уже слышала, Сэдлер и Кейт поженились. Удивлена? Я был удивлен. Желаю им больше счастья, чем удалось найти нам.

P. S. Может быть, ты уже слышала, Сэдлер и Кейт поженились. Удивлена? Я был удивлен. Желаю им больше счастья, чем удалось найти нам.

Мэриен какое-то время сидит с открытым письмом на коленях. Взгляд ее опять падает на слово «страстным», и она, выпрыгнув из кровати, бросает бумагу в печку.

* * *

После отъезда Калеба Мэриен впервые чувствует себя на Аляске одинокой. Сооруженное ею кольцо вокруг необитаемого пространства начинает казаться не столько защитой, оградой, сколько обнимает выжженную землю. По ночам, лежа без сна, она думает о Калебе, иногда о Баркли, о том, каким он был, прежде чем изменился. (Перемена – так она называет то, что он вырвал из ее тела маточное кольцо.) Она касается себя, думая о Баркли чаще, чем о Калебе, а потом ей стыдно, неприятно.

В порядке эксперимента она идет в постель с одним мужчиной, затем еще с несколькими, с теми, с кем, как она надеется, ей вряд ли придется столкнуться, или от кого, если надо, она точно сумеет улизнуть: никаких летчиков, никаких шахтеров или жителей Валдиза. Шлюпочник из Сьюарда, газетчик из Анкориджа, канадский геолог – они приходят и уходят. На Аляске слишком много мужчин. Каждая встреча дает ей небольшую подборку образов, которые она, как землю на гроб, наваливает на воспоминания о Баркли: искаженное и незащищенное от сосредоточенности лицо незнакомца, руки держат ее за бедра, какое-то бормотание. Она размышляет, какие воспоминания они забирают у нее, а какие подсовывают в одинокие часы.

Наконец пишет Джейми.

Дорогая Мэриен! Я знаю, Калеб передал тебе печальные новости. Прости, я молчал. Мы хранили долгое молчание, и нарушить его оказалось слишком трудно. С похорон Уоллеса я хандрю – хандрее хандры, охвостье сумерек. Отчасти это простое горе, но мне кажется, я скорблю по прошлому. Я рассказал Уоллесу о твоих полетах на Аляске, и он совершенно не удивился, хотя, признаться, вообще был несколько заторможенный. Я попытался броситься обратно в рисование – моя единственная компания, с тех пор как я оставил Ванкувер, – и обнаружил, что пишу воспоминания о картинах Уоллеса, пейзажи, которые не видел много лет и помню очень смутно, стараясь воспроизвести их и таким образом поймать какой-то смысл в искажении времени.