Остальные мучительные вопросы касались Сары Фэи. Например, почему он согласился пойти к ней на ужин? Ответ оказался довольно прост: он хотел еще раз увидеть ее. Хотел так сильно, что готов был вытерпеть мучительное присутствие ее мужа и детей, стать свидетелем того, как другой человек проживает когда-то согревавшую его мечту. Но почему? Разбираясь в своих чувствах к Саре, он обнаружил сильнейшую путаницу. Он не испытывал никакого головокружения, никаких восторгов, одну мутную неловкость. Хотя, если бы провел с ней больше времени, возможно, нынешние чувства перешли бы во что-то более понятное. Или в сентиментальную, ностальгическую привязанность, или в безразличие, или в любовь, наконец. Он не знал, на что надеется. Стоит ли беречь любовь, даже если она ни к чему не привела?

Закончив с выставкой, Джейми еще сходил к акварелям Тернера. Он вышел из музея в половине двенадцатого, а поскольку пропустил завтрак, то нырнул в первый же попавшийся ресторанчик и заказал кофе и омлет с тостом. Он все еще ждал заказа, когда повар в грязной белой куртке вышел из кухни, включил стоявшее на полке над кассой радио и выкрутил такую громкость, что все замолчали и обернулись. Отрывистый гнусавый голос быстро говорил о японских посланниках, Госдепартаменте, Таиланде и Маниле. Пресс-секретарь президента, продолжил голос, зачитал журналистам заявление. До Джейми медленно доходило: Япония разбомбила военно-морскую базу на Гавайях. Девочка-подросток, сидевшая через два стола от него, разрыдалась. Когда диктор сказал об обязательном объявлении войны, некоторые возликовали. Выпуск закончился обещанием держать слушателей в курсе и без музыкальной заставки сменился заявленной программой: Нью-йоркский филармонический оркестр заиграл что-то противное и диссонансное.

Джейми не знал, куда пойти, и отправился на берег. Судя по всему, остальные тоже так решили, поскольку уже собиралась толпа, в основном мужчины. Они бесцельно бродили, бросали злобные взгляды на запад, на остров Бейнбридж, где-то за которым находилась Япония, как будто на сером горизонте в любой момент могла появиться туча самолетов и тогда люди начнут… а что, собственно? Кидаться камнями, когда сверху посыплются бомбы? Почувствовав себя дураком, Джейми оставил толпу с ее шапкозакидательскими настроениями и пошел наверх. На город опустилось ошеломленное безмолвие, отличное от обычного тягучего воскресного затишья. Из окон плыл оловянный, обволакивающий гул радиоприемников. Люди группками стояли на тротуарах. До сих пор война напоминала Джейми солнце: неумолимое, неотменяемое, но смотреть на него нельзя. Далекие континенты пожирали страдания и смерть, и, не находя в душе героических порывов, он избегал открытого взгляда на этот кошмар из страха, что его тоже поглотит. Но убежать оказалось невозможно. Он почувствовал себя, как в детстве, в горах, когда вдали от укрытия при приближении ощетинившейся молниями грозы не раз попадал в западню.