Мэриен стонет, что он убьет ее своим суеверным упорством. Собрался умереть – пожалуйста, но не надо впутывать ее. Рут точно воспротивилась бы. И срывающимся голосом она говорит, что он не может вот так ее бросить.

– Нет, – отвечает он. – Это ты собираешься меня бросить.

* * *

Задыхаясь, она делает последнюю запись в журнале, выходят каракули. «Я поклялась себе: мой последний спуск будет не беспомощным падением, а нырком баклана». Если ей суждено долететь до Новой Зеландии, она, оставив Эдди во льдах, ничего не сможет сказать о полете, о завершенном круге, она не перенесет, если кто-то прочтет слова человека, совершившего столь позорный поступок.

Мэриен уверяет себя, что Эдди не оставляет ей выбора, но, может, она просто не умеет разговаривать с людьми, не может догадаться, как убедить его? «Я ни о чем не жалею, – записывает она в журнале, – но буду жалеть, стоит лишь себе позволить. Могу думать только о самолете, ветре, береге – таком далеком, где опять начинается земля». Однако, если она погибнет, пусть останется какая-то версия случившегося, даже фрагментарная, неполная, хотя шансы на то, что кто-нибудь когда-нибудь наткнется на нее, и стремятся к нулю. «Мы, как могли, заделали течь». Она медлит, потом все-таки пишет «я», не «мы». «Я скоро улетаю».

Скорее всего, лед отколется и унесет Литл Америку в море вместе с ее журналом.

«Я совершила безрассудный поступок, но у меня не было другого выхода». Скорее всего, снег глубоко похоронит журнал и никто никогда его не найдет. «Никто никогда этого не прочтет. Моя жизнь – мое единственное достояние».

Скорее всего.

«И все же, и все же, и все же.

Она закрывает журнал, заворачивает его в спасательный жилет Эдди и оставляет в жилой комнате Литл Америки-III.

До самой смерти она будет думать, можно ли было убедить Эдди полететь с ней. До самой смерти будет помнить его маленькую темную фигуру на льду, машущую ей обеими руками, когда она делает круг. И будет бояться, что в какой-то момент, когда она уже отлетела слишком далеко и не могла заметить, прощальный взмах мог превратиться в мольбу о том, чтобы она вернулась.

Гризли-Сидящий-в-Воде

Гризли-Сидящий-в-Воде

ДВАДЦАТОЕ

Я постучала в дверь синего домика. Джоуи Камака открыл ее и расхохотался. Он смеялся так, что даже согнулся, уперев руки в колени.

– Правда вы, – сказал он, придя в себя. – Я не сомневался, что это розыгрыш.

Джоуи близилось к шестидесяти, он был жилист, в пляжных шортах и футболке, босой и с коротким седым хвостом на голове. Маленькая девочка, лет восьми, тоже с хвостом, обняла его сзади за пояс и уставилась на меня огромными глазами мультяшной крольчихи.