Но пока они находили общий язык. Схлестнулись лишь в связи со строительством храма Успения Богородицы, когда владыка забрал с него лучших мастеров на возведение на своём дворе просторных кирпичных палат. Мало того, потратил на них немалую часть материалов, приготовленных его предшественником для собора. Минувшим летом Иоанн стерпел это, но в нынешнем году решил не уступать.

О митрополите доложил дьяк, и Иоанн встал из-за стола, чтобы встретить святителя. Геронтий благословил его и присел на предложенный ему стул. Святитель не был ещё стар, хотя его строгий постный лик, тёмные колючие глаза и длинная полуседая борода старили его, но широкие плечи и крепкая фигура выдавали в нём не только постника, но и человека, натренированного трудами, далеко не слабого физически.

Они встретились твёрдыми, холодными взглядами и почувствовали, что непросто будет кому-то из них взять верх над противником.

— Я пришёл, сын мой, узнать, за что ты брата своего, Данилу Холмского, наказал? — без предисловий начал владыка.

Затем почти дословно повторился только что состоявшийся разговор с Юрием Патрикеевичем. Иоанн позволил митрополиту повидаться с арестованным Данилой и обещал разобраться в этом деле. За митрополитом пожаловали ещё двое бояр, и государь понял, что дело Холмского действительно затронуло лучших людей, они почувствовали опасность для себя и решили объединиться. Чтобы противостоять им, нужны были веские доказательства вины Данилы, а их у Иоанна не было. Как не было пока и особой нужды наказывать воеводу. Великий князь достиг того, чего хотел, — показал этим людям, своим многочисленным родичам, что они не вольны делать всё, что им вздумается.

Закончив уже поздно вечером переговоры с боярами и сняв с помощью постельничего парадные ризы, Иоанн отослал всех прочь и остался один в своей опочивальне. Здесь уже горели светильники, стояла подогретая вода. За окном царили ранние зимние сумерки, цветное стекло было затянуто морозным узором. В комнате было прохладно. Иоанн подошёл к тёплому боку печки, прислонился к нему. Вспомнил Василису Холмскую, Феодосию, думал, как быть дальше с Данилой. Грех, конечно, обижать столь знатного и смелого воеводу, тем более что вина его не столь уж велика. Но, с другой стороны, пора всех своих близких и дальних родственников ставить на место. Надо, чтобы они почувствовали, что кончается на Руси княжеское самовластие, что в их новой большой стране является новый порядок, при котором государь стоит на несравненной для всех остальных высоте. Они должны к тому же понять, что закончился порядок, при котором князья, бояре и прочие придворные могли отъезжать на службу к тому удельному или великому князю, который им больше нравится. Мало того, они не имеют права говорить и даже мечтать об этом.