Наконец, когда силы Софьи начали иссякать, и ей уже показалось, что она не может больше страдать, что лучше бы ей помереть, чем терпеть такие муки, повитуха сказала, что решительная минута настала и что пора помочь ребёнку явиться на свет Божий.

— Давай, милая, напружинься, собери все силы и выдавливай его, упрись крепче руками, ногами, ну же...

Софья выполняла все приказы в точности, но у неё ничего не выходило. Ребёнок не желал появляться на свет. Попытку повторили раз, другой, третий. Боярыни утешали её, уговаривали, убеждали, подсказывали. Утроба Софьи разрывалась от боли, и силы, казалось, совсем покидали её.

— Ты же можешь задушить ребёнка, — сказала повитуха, слыша беспомощные стоны страдалицы.

Мысль о том, что она может погубить своего долгожданного первенца, сына, в момент оживила не спавшую сутки и впавшую в полузабытье от усталости и боли Софью. Она собрала все свои силы и решила в последний раз сделать для своего малыша всё, на что она только способна. И если уж ничего не получится, пусть делают тогда с ней, что хотят, пусть она с ребёнком погибнет вместе. И при очередной схватке, которые следовали одна за другой, Софья сделала это сверхчеловеческое, сверхвозможное усилие.

— Стой, стой, пошёл, теперь полегче! — возликовала повитуха.

Софья почувствовала удивительное облегчение, будто её перестали разрывать огромными клещами. Она поняла, что ребёнок вышел из неё, и в тот же момент услышала резкий крик младенца. Она приподняла голову и спросила:

— Мальчик?

— Дочка, — радостно сообщила боярыня Симская, довольная, что дело наконец-то благополучно разрешилось.

Повитуха Арина подняла и поднесла поближе к Софье кричащую, с закрытыми глазами и сжатыми кулачками девочку, которая судорожно двигала руками и ногами. Тельце её было испачкано в крови, кожа была сморщенной и синеватой.

Показав её, повитуха передала малышку помощнице, и та двинулась в тазу с тёплой водой, чтобы обмыть новорождённую и одеть её.

— Но я сына хотела, — обиделась непонятно на кого и почему роженица и отвернулась от ребёнка и от всех остальных.

— Ой милая, какие твои годы! — кинулась успокаивать её старая боярыня Симская. — Какие твои годы, будет тебе ещё и сын, и не один, не торопись. А девочка — это прекрасно. Погляди, какая здоровенькая!

Но Софью это уже переставало волновать, она начинала засыпать. Её будили, толкали, что-то с ней делали, давили на живот, говорили, что спать пока нельзя. Она выполняла механически всё, что от неё требовалось, и даже несколько раз вскрикнула от боли, но продолжала дремать. Очнулась только, когда принесли и приложили к груди вымытую и закутанную в простынку дочку. Та моментально, словно пиявка, впилась в материнскую грудь и засопела. Неиспытанное прежде чувство умиления и гордости постепенно заполняло Софью. В тот же момент она примирилась с тем, что у неё родилась девочка.