— Отходит старец к Богу...

Иннокентий с послушником припали к ногам Пафнутия и облобызали их, затем на коленях стали просить у него прощения и благословения. Но старец уже не внимал словам их. Он начал говорить что-то невнятное, будто беседовал с кем-то видимым лишь ему одному. Потом начал поворачиваться на правый бок. Иннокентий помог ему, но вскоре тот попытался лечь на левый и так несколько раз. Ученик всё помогал ему, пытаясь понять, что шепчет старец, что хочет он сказать и сделать. Но язык не повиновался ему больше, и понять было ничего не возможно. Так продолжалось несколько часов.

Приходили братья, стучали в дверь, но Иннокентий не пускал их, говоря, что старец спит. Он не смел тревожить преподобного, отходящую в муках душу его, не желал, чтобы поднялась суматоха. Мелькала и эгоистическая, греховная мысль: ему не хотелось видеть других иноков у постели возлюбленного им учителя, не хотелось разделить с посторонними эти драгоценные последние минуты общения с ним.

Когда началась вечерняя служба в соборе, Пафнутий лёг чинно, вытянул ноги и сам сложил крестообразно руки на груди. Оба ученика — зрелый и юный — стояли возле его постели, замерев, ожидая всегда неведомого: ухода человека в иной мир.

Иннокентия отвлёк шум во дворе, он пошёл к окну поглядеть, что там случилось, не окончилась ли служба, но не успел сделать и трёх шагов, как услышал испуганный возглас Варсонофия:

— Иннокентий, Иннокентий!

Тот, обернувшись, шёпотом спросил:

— Что случилось?

— Вздохнул старец! — взволнованным и на этот раз громким шёпотом ответил послушник.

Иннокентий кинулся к постели и уже сам увидел, как преподобный ещё раз вздохнул и протяжно, из глубины недр своих выдохнул, а немного погодя — и в третий раз. Будто тремя движениями передал свою душу в руки Богу, которого возлюбил с юных лет.

В этот момент послышался шум, действительно закончилась служба, и братия вновь пришла к старцу проведать его. Иннокентий отпер дверь и уже не мог скрывать случившегося, из глаз его лились слёзы.

Монахи окружили тело старца, многие тоже заплакали.

Сам же Пафнутий в этот момент ощущал необычайную, невиданную прежде лёгкость и умиротворение. У него уже больше ничего не болело, не тянули к земле неподъёмные руки и ноги, не ныла спина. Он увидел будто сквозь сон плачущих учеников, но ему не было жаль их. Потом узнал собственное тело, но и это не удивило его, не тронуло. Его манил яркий тёплый сияющий свет, из которого струилось счастье, блаженство. Ему хотелось туда. Он знал — там Бог, там новая, другая жизнь...