Посоветовав протопопу Феодору дождаться игумена у входа в храм, он вовсе не ожидал, что и все остальные окажутся столь же догадливыми: там, у церковных ворот, собралась целая толпа мирян, среди которых высился и наместник Боровский князь Василий Фёдорович. Иосиф испугался, что старца хватит удар от такого неожиданного зрелища, и поспешил подготовить его к встрече.

Услышав о случившемся, преподобный страшно огорчился, сник весь и тут же вернулся с порога назад, сел в сенях на лавку, послав братьев в церковь одних.

— Всё это ты виноват, Иннокентий, — сердито упрекнул он ученика, оставшегося рядом стеречь его, — ты им велел так сделать!

Бедный, ни в чём не виноватый Иннокентий не решился даже оправдываться и понуро пошёл следом за остальными в церковь, убедившись, что рядом с больным остался Арсений.

Старец сам запер двери, чтобы не проникли посторонние, и сел неподвижно у окна в сенях, дожидаясь конца литургии. Обида переполняла его сердце, но он смирил её молитвой. Однако сил долго сидеть не хватило, он попросил положить его на лавку — подальше от окна, выходящего на монастырский двор, ему показалось, что кто-то туда заглядывал. Потом приказал Арсению наглухо завесить окно.

— Все гости разъехались, государь, — сообщил Иосиф, заглянув после литургии в келью к Пафнутию.

Старец никак не отреагировал на его слова. Но, увидев, что подходят и другие насельники и что собирается много народу, приказал:

— Идите, братья, в трапезную на обед. Оставьте меня в покое до вечерни. — И, помедлив, добавил: — Человек один, покаявшись, умереть хочет, не надо его тревожить.

— О чём ты говоришь, государь? — спросил Иннокентий.

Он всё ещё не верил, что преподобный может так спокойно и так уверенно говорить о своей смерти и знать о ней наперёд. Но старец ничего не ответил на его удивление, лишь попросил:

— Переведи меня в келью, там обрету покой от суеты этой, да и уснуть хочу, потому что устал. И пусть никто из братии не входит ко мне до вечерни, и окна не открывай, и двери никому не отворяй, потому что после вечерни братья прийти хотят.

И тут, наконец, совершенно отчётливо Иннокентий осознал, что учитель его собирается уйти из этой жизни, умереть, и не когда-нибудь, а сегодня, в самое близкое время. И, поняв это, решился спросить о самом важном:

— Государь Пафнутий, когда ты преставишься, звать ли протопопа или других священников из города провожать тебя до могилы?

— Ни в коем случае не зови, ибо великое беспокойство причинишь мне этим, — спокойно, как об обыденном деле, рассудил игумен. — Пусть никто не узнает, пока не погребёте меня в землю с монастырским священником. И прошу о том, чтобы сами проводили, и на могиле простились, и земле предали.