Проводив протопопа, Иоанн задумался о своей собственной судьбе, о своём возрасте и о том, что сумел сделать за прожитые годы. В девять лет стал он соправителем отца, в двадцать два — после его смерти, государем. Правда, тогда ещё не принято было так его величать официально, понадобились время и усилия, чтобы приучить народ, особенно удельных князей, к достойному почитанию великокняжеской власти. Молодость не помешала ему за каких-нибудь пятнадцать лет возвысить свой авторитет и силу на недосягаемую для других русских, да и большинства заморских властителей, высоту. Кто теперь мог стать с ним вровень по силе и власти? Великий князь Тверской, который недавно ещё соперничал с отцом за великое княжение над всеми землями русскими? Куда там! Только что, — неделя не прошла! — как перешла от него на службу в Москву чуть не половина его главнейших бояр вместе с семьями, а главное, с землями: Григорий Никитич и Иван Жито, Василий Бокеев, три брата Карповичи, Дмитрий Кондырев... Он всех их принял, дело нашёл. Конечно, разобиделся князь Тверской, да против силы не попрёшь! Кто ещё из князей с ним может сравниться? Да никто. Рязань давно не в счёт.

С новгородцами дела продвигаются — лучше некуда. Не жалел он минувший год времени на дела новгородские, вот уже несколько месяцев подряд чуть ли не каждую неделю людишек оттуда принимал, судил-рядил, жалобы их записывал, помогал. И не зря, видать! Слава о нём добрая среди тамошнего простого народа пошла, справедливым его звать стали. Толпами повалили оттуда «свободные люди» в Москву, на суд великокняжеский, искать справедливости и защиты. С тех пор как земля Новгородская стоит, такого не бывало. Теперь здесь, у великого князя Московского, чести ищут. Разве не этого он добивался, собираясь прибрать к рукам новгородскую вольницу? Разве это не народное признание его верховной власти? Вот теперь можно и более решительный шаг сделать, совсем прибрать к рукам эту строптивую вольницу. Повод найти несложно. Впрочем, и искать не надо, всё уже готово.

Месяц назад прибыли к нему из Новгорода послы — дьяк вечевой Захар Овинов и Назар Подвойский. И от имени всего народа и самого архиепископа Феофила били ему челом и назвали на московский манер государем. А если весь город его государем над собой признал, стало быть, от вольности своей совсем отказался и должен, как и любая его вотчина, присягнуть ему по полной форме. И важнейшие решения не на вече принимать, а тут, в Москве, по воле своего властителя.

Похоже, поначалу-то оговорились послы вслед за местными боярами и за псковичами, давно величающими его своим царём и государем. Да зацепился он за те слова и вынудил их согласиться, что не только от себя они титул этот признали. Приводил в пример посадника Василия Никифорова, арестованного им во время прошлого мирного похода на Новгород и отпущенного недавно за выкуп и за клятвенное обещание хранить верность Москве. Василий тоже был вынужден назвать его государем, — что не сделаешь ради личной свободы!