— А если государство одно, — неожиданно заговорил старец, — отчего ты столь жесток к своим подданным, почто христиан православных без жалости губишь?

В хранилище восстала гнетущая тишина, Иоанн продолжал своими холодными глазами внимательно оглядывать старца. Наконец молвил:

— Вот и храбрец отыскался, давно я ждал, кто мне это в глаза скажет! Так знайте же: я, может быть, сотней-другой казней Русь от полной погибели спасаю! Или вы думаете, что за спиной Москвы можно и дальше, навсегда от татар спрятаться? Достанут! Не они, так немцы или шведы, или Литва. Года не проходит, чтобы от Пскова вопли не доносились о спасении. Только успеваю в помощь им полки отсылать! Что-то от вас давно они поддержки не видели! Храбрецы!

Государь усмехнулся и направился к выходу. Но приостановился:

— Что в глаза упрёк не побоялся сказать, молодец, отче. А за дерзость — в монастырь отправлю, чтоб другим неповадно было. Прощай!

Иоанн приклонил голову перед дверью, — он не вмещался в неё полным ростом, — и вышел. Казначей остался передавать свои сокровища новым владельцам. И думал, кому можно доверить тайну о том, что спрятано. Придумать пока ничего не смог.

Иоанн же перед уходом из собора остановился перед святыней новгородской — иконой Спасителя, сидящего на троне, греческого письма, из Корсуня. Он много раз молился перед нею, ценил.

— Взять и её в Москву, — приказал он дьякам.

Ответом на приказ были лишь слёзы собравшихся в Софии святителей новгородских.

Своё сорокалетие, которое выпало на 22 января 6987 года по принятому у русичей счёту времени — от Сотворения Мира, или на 1480 год от Рождества Христова, Иоанну пришлось отмечать вдали от дома. Что и говорить, торжество выпало не из радостных, город был в трауре, оплакивая свои жертвы и потери. Конечно, новгородцы несли подарки, вина, но праздника не получилось.

Как оказалось, не зря спешил Иоанн покончить с новгородскими делами. Не успев ещё как следует распорядиться своими новыми приобретениями, землями и городами, назначить наместников, подсчитать доходы, как получил известие, что его брат, Борис Волоцкий, поднялся со всем своим двором и воинством и двинулся в сторону Углича к брату Андрею Горяю. Жену и детей отослал поближе к литовской границе — в свой Ржевский удел, подальше от Москвы. Манёвр Бориса был не совсем ясен, Углич располагался в противоположной стороне от возможных союзников мятежных братьев — от Новгорода, Пскова и Литвы, путь лежал по московским и тверским землям. Неужели братья хотели, объединившись и воспользовавшись случаем, повторить попытку Шемяки и захватить Москву? Гонцы сообщали, что полки брата по пути грабят села и деревни, люди бегут в леса, прячутся, замерзают, города запираются. Сын сообщал, что Москва тоже села в осаду, что в городе тесно, народ напуган, все ждут быстрейшего возвращения своего государя и защитника.