Он выдохся окончательно, остановился, едва переводя дыхание, прижал к впалой груди руку с покалеченными пальцами, и мертвенная бледность залила его лицо.

— Везде, во всём вы корыстуетесь…

Он еле дышал, вот-вот, казалось, упадёт без сил пластом на пол.

— Возволчились на паству, на стадо своё же, — забормотал он снова тихо. — Выглядываете, кого бы обобрать можно было безответно. Мзду берёте за поставление в сан! Святокупствуете![60] Приобщаясь же Пречистых Тайн от него, мздоимца, с ним же и осудится!.. Кха-кха! — вырвался хрип из него, он харкнул кровью…

— Стригольничаешь![61] — беспомощно вскричал протопоп.

У Филарета заиграли на скулах желваки. Он был взбешён. Его боец терпел поражение от какого-то беглого монаха, расстриги. И он не выдержал, встал с кресла, нетерпеливо отодвинул рукой протопопа. Не смущаясь своего сана, не остановил его и вид грязного монаха, он подошёл к нему вплотную, горя желанием схватиться в споре с ним.

— Вот ты говорил здесь о равенстве, о пище мирской, о духовной. О равенстве языцев человеческих ведь казакам говорил тоже. Что вот, дескать, все люди равны!..

— Тебе, Филарет, верно донесли, — съязвил монах похвально о его наушниках. — Да, все люди едино от Бога, и татарвя, и немцы, и прочие языцы. Един Бог, и един ходатай Богу, человек Иисус Христос! А как назвать христианским то, что брат господствует над братом? Се тоже говорил Косой! А я лишь слов его разносчик!

— Заразу ты разносишь по умам! — отбрил Филарет его. — Пособник дьявола ты! — вспылил он, не в силах побороть монаха, не находя слов нужных для ответа. — Тщится дьявол внести в мир отступление от Бога! Тщится! Ибо Восток весь развратил Бахмет, Запад же — Мартин-немчин! Литву же смутил Косой! Твой Косой! — прищурившись, взглянул он пристально на монаха. — Вы, чернецы, как побываете в Литве аль в немцах, так бес вселяется какой-то в вас: отступничаете от веры отцов! — мгновенно мелькнуло у него перед глазами лицо с бородавкой Юшки Отрепьева, тоже расстриги, как и вот этого монаха, и тоже заявившегося из Литвы…

— Ишь ты, как Зиновий заговорил! Ха-ха! — с сарказмом вырвалось у Лучки.

Смеялся он над ним, над патриархом.

И Фёдор Никитич обозлился: поймал его монах, что не своё он говорит, с чужого голоса. Недавно, когда Василий Шуйский вдруг с чего-то потребовал к себе во дворец книгу Зиновия, он тоже заинтересовался этим. Велел привезти из Отенской обители тот же труд Зиновия, озадаченный интересом царя к писанию затворника-монаха, радетеля церковной чистоты. Труд тот понравился ему. Зиновий уничтожал в полемике, язвительной и тонкой, таких, как Феодосий Косой, и вот этого монаха, похоже, его верного ученика. Он прочитал тот труд и догадался, зачем Зиновий понадобился Шуйскому. Что-то из мыслей Зиновия осталось и в его голове. И вот сейчас он невольно проговорился, не подумав, из той книжицы. А монах-то оказался не глупым, сразу сообразил, откуда эти словеса…