— А как ведёт себя Михалка? — всё же спросил он, млея от слабости и ощущая рядом её жаркое тело. — Не трогает, а?

— Не-е, что ты, батюшка!.. Он мне как братец, — смиренно сказала Фроська и стала перебирать складки кожи на его животе, как когда-то на смертном ложе перебирала мать подол рубахи ему…

«Хорош братец! — сердито подумал он. — Чужую бабу отбивает!»

Они спустились с полка, вышли в предбанник. Там он налил ей чашу вина и протянул: «На, пей!»

Она взяла чашу с бабьим жеманством, стоя обнажённой перед ним. И пока она пила, держа чашу двумя руками, странно, по-детски, он глядел на её тело, сильное, здоровое; ей бы рожать и рожать детей, таких же сильных и здоровых. И он подумал, не отпустить ли её на все четыре стороны. Но тут же он выбросил всё это из головы, заранее зная, что она не захочет и не уйдёт сама никуда от него.

Фроська выпила чашу до дна и поставила её на лавку. Затем она изящно повела своим тугим гладким телом, обольщая и зазывая его вновь на любовные забавы. Изогнув стройный стан, уже начавший оплывать, она поиграла ногой и колыхнула полной грудью. Её розовые сосцы подпрыгнули, полыхнули красным огнём у него перед глазами. И он проглотил какой-то комок, ну точь-в-точь так же, как на Пыточном, как будто перед ним был тот монах, весь залитый кровью. Ему стало дурно, его чуть не стошнило, и он показал на дверь: «Иди!.. Оставь меня!»

Фроська уже знала этот его жест, перстом указующий вперёд. Он появился у него ниоткуда и как-то сразу. Знала она и то, что в такие минуты не следует перечить ему. Синяк на её заднице, от его тяжёлой руки, не сходил у неё как-то целый месяц. И она, накинув сарафанчик, вышла из баньки под его молчаливым взглядом.

После Фроськи пришёл каморник и помог ему одеться. Он причесал волосы, ещё мокрые, натянул мурмолку с меховой опушкой, но не ту, в какой был на Пыточном, а другую. Её принёс дворецкий, снял с кого-то, как видно, поношенную уже. Не то чтобы слишком, но всё же… «Вот сволочь! Не мог найти новую!»

Но не успел он ещё выйти из бани, как его непокорные волосы уже сами собой выбились из-под мурмолки, полезли кудрями на лоб и почему-то мешали ему… «А-а!» — вспомнил он всё того же монаха, его макушку с плешью, подёрнутую пушком, как у цыплёнка.

И он, чтобы отогнать это видение, помотал головой и заспешил к себе в хоромы.

Прошла ночь. Он хорошо отдохнул в своей спаленке и оделся в то, что принёс князь Семён. Буркнув ему: «Пошли, проводишь до царицы!» — он направился к своей благоверной супруге, заранее предупреждённой, что он сегодня желает навестить её и поговорить о неотложных государевых делах.