«Вот пёс, всего-то пожил тут одну зиму, а уже стал как боров!»

— Князь Семён, готовь баню! Да найди Петьку! Куда этот горбатый сукин сын запропастился!.. Вот это выкинь! — показал он на кафтан. — Найди мне другую одежду!.. Ну что уставился?! — вспылил он на дворецкого, который задумчиво смотрел на его добротный кафтан и сапоги, ещё неношеные тоже. На нём же были только порты и цветастая рубашка из шёлка, а он чесался в ней, как будто она прилипла к его потному телу.

Князю Семёну было с чего удивляться. Чудно, неслыханно было ещё такое, чтобы царь, таскаясь в стареньком тулупчике сейчас, зимой, и к тому же храня всё старьё, как дед скупой, надумал вдруг выбрасывать почти что новенькие вещи. Ну что тут скажешь!..

Баню приготовили быстро. И он стал мыться в ней тщательно как никогда.

— Ну что ты — как неживой-то! — злился он на мовника; а тот потел, трудился, сдирал с него кожу, пропитанную запахом того монаха, его словами липкими. Он хотел выкинуть их из себя, но тут же замечал, что они вползают снова в голову, как будто прятались под волосами…

Мовник наконец-то ушёл. И тут Михалка привёл в баню к нему Фроську и оставил их наедине.

Фроська разделась перед ним, не стесняясь.

Её, Фроську, где-то отыскал всё тот же Михалка по его наказу. Уж как тот справился с этим поручением, то и сам бог не узнает, наверное, никогда. И вот теперь он приводил её тайком к нему, и тоже откуда-то, где содержал её так, что ни одна душа в лагере не знала об этом.

Но сейчас ему почему-то было неприятно видеть её упругое тело: в глаза всё время лезла исполосованная спина монаха… Он попробовал выбросить всё из головы, подумал о Марине, о всегда холодном её взгляде, когда она смотрела на него… Не помогло и это. И он, чтобы забыться, прижался к Фроське, почувствовал её обволакивающую силу. Так прилипать, всем телом, могла только она…

Фроська была на этот раз какой-то странной… Об этом он подумал потом уже… Пошарил рукой по ней: она лежала рядом, пластом…

— Я, батюшка, совсем отвыкла от тебя, — извинилась она, решив, что плохо услужила.

Он промолчал, но спросил её о другом:

— И где он схоронил-то тебя? — намекая на Михалку.

— А как ты, батюшка, обмолвишься невзначай при своих боярах-то? Что мне тогда? Ведь загубят… Особливо твоя царевна, латынянка, тощая, как недорослевая теляти!

Впервые он услышал от неё вот такое: злость безропотного существа. Яд, бабий, тёмный, проснулся в ней. Ну точно такой же тёмный, какой всегда стоял в глазах Михалки. И у него мелькнула мужицкая мысль, но он тут же отогнал её, не веря, что тот осмелится на такое…