Ерёмка не любил, когда вмешивались в его ремесло. Подвигав большой челюстью, он собрался было промолчать, передумал, пробасил: «Негоже то… Сорвёшь, и он не твой. Что с него, коли заморится?..»

Монах, больной, покалеченный и утомлённый спором, сразу же сомлел от нового удара Ерёмки, уронил голову на лавку. Подручный окатил его водой и привёл снова в чувство. Теперь к монаху подошёл Матюшка, приподнял его голову за волосы и стал пытать его всё тем же вопросом, на который ожидал ответа Филарет: «Кто, кто разносит ересь по лагерю?! Дружки твои пируют, наверное, сейчас! А ты будешь гнить здесь! Хм! Неужели не обидно, а?!»

Но монах молчал. И снова Ерёмка начал своё дело, и ещё дважды откачивали его помощники водой монаха.

С Пыточного двора Филарет ушёл раздражённым. Он проиграл монаху, так ничего и не добился от него… «Оттерпелся, еретик!..»

* * *

На следующий день Димитрий опять пришёл на Пыточный двор. С ним был и на этот раз Михалка, да ещё подьячий Куземка для записи всех слов узника на пытке.

В избе для допросов, на лавке, густо заляпанной кровью, сидел Ерёмка и жевал кусок копчёного мяса, хрустел коркой, запивал все квасом. Когда вошёл царь, он поднялся с лавки, собрал свои харчишки, отнёс в угол и спрятал в сундук. Там же он хранил жаровню, щипцы и всякую мелочь, необходимую для пыток. Надев рабочий фартук, он приготовился слушать, что скажет царь.

По мрачному виду царя он понял, что предстоит дело, и вынул из бадейки свой бич. Вчера он был недоволен собой из-за того, что не смог разговорить «государева злодея и изменника», и к новой пытке подошёл уже как мастер. Вынув из бадейки бич, он опробовал его: стеганул по лавке им, оставив на ней влажный след, слегка пропитанный солью. Пощупав его пальцем, он зачем-то понюхал его.

Тем временем его помощники привели монаха. Тот просидел всю ночь за деревянной решёткой из прочных кольев, сшитых в клетку, в «курятнике». Так называли её все мастера искусства пыточного. Встать было невозможно. И узник сидел на корточках, как курица-хохлатка на шестке, не в силах распрямить дубеющее тело. И эта пытка избороздила страданием лицо монаха.

Допрос опять повёл Михалка, но так же вяло, как и вчера. Матюшка не выдержал, что-то сердито пробурчал, встал с кресла, подошёл к монаху и стал допрашивать его сам.

— Кто разносит с тобой ещё слух о царевиче?! Кто?!

И его голос, сиплый, заправленный уже хмельком, сочился гневом.

Но монах не двигался и губ не разжимал, взирал лишь молча на него…

Ерёмка, закатав по локоть рукава рубахи, встал рядом с лавкой. Затем, одурев от криков царя, он отошёл в свой угол, зачерпнул ковшиком из бочки воды и напился.