Она поверила ему. Её глаза блеснули в ответ, навстречу ему. Они смеялись, манили и неумело завлекали, к тому же холодно и сухо… Но всё же, всё же… И в этом было хотя бы что-то…

От неё он ушёл вполне успокоенным, что вот теперь-то, похоже, его супружеская жизнь началась с царицей по-настоящему.

* * *

В конце мая из Польши в Тушино вернулся пан Валевский. На следующий же день он появился в царских хоромах. Там он встретил князя Романа. Сапега оказался тоже здесь, в большом лагере, и также был приглашен на совет к царю. И все они, пан Валентин видел это, чего-то ждали от него. А что он мог сказать им?.. Да ничего! И это действовало на него. Пришёл он не в духе, усталым: помятое лицо, кафтан не в лучшем виде был… Он спал урывками, дремал в повозке под скрип колёс, глухое хлюпанье в непролазных российских топях. Ему не повезло: дождливой выдалась в пути погода. И вот только сейчас, в конце мая, наступили солнечные деньки. Причина для его уныния была. Он тоже так считал, хотел, чтобы и царь поверил в это. Там, в Польше, он ничего не добился ни в сейме, ни у короля.

Димитрий сел со всеми за один стол и был сегодня весел. Он сразу стал шутить, поддел сначала Третьякова. Тот заведовал Посольским приказом, и это дело с паном Валевским касалось непосредственно его.

— Теперь пошлю тебя туда! — ткнул он пальцем в его сторону. — Ты здесь сидишь и только зря жрешь мой хлеб! — смеялся он над ним.

От этой шутки Третьяков перекосился и нервно дёрнул головой. Его нога негромко стукнула об пол. Но он прижал её и весь покрылся потом, притих, как сыч, стал ожидать, когда же царь начнёт шутить над Федькой, их казначеем. Того он тоже притащил сюда на порку специально на виду у всех польских панов.

Матюшка заметил это, понял Третьяков, и засмеялся:

— Ха-ха!.. С него я тоже сдеру шкуру! — погрозил он Федьке пальцем. — Ты деньги, деньги должен мне! В твоей казне мышь с голоду умрёт! А войску-то платить надо! — повернулся он всем корпусом к гетману: — Не так ли, пан Роман?

— Так, так, — проворчал Рожинский и глянул исподлобья на царского казначея; он не завидовал тому и удивлялся, почему русские мужики терпят от своих властных такое унижение.

Федьке Андронову, как главному казначею, перепадало от царя за пустую казну на каждом совете. Тот, устраивая ему взбучку, учил выжимать все подати из подвластных им волостей. А Федька рад был бы услужить ему, казну пополнить, но уже исчерпал все свои приёмы. С налогами уловки уже не помогали. Он был заковыристым по части сбора податей. Оброки вытащил он даже из монастырей, прижал их. Роптать там стали на царя Димитрия… Уловка, хитрость порой пройдёт одна, пройдёт разочек, а на другой раз уже нет. Там тоже поумнели, отписками отписываться стали. Тогда они стали собирать по волостям подати своими силами. Но там товары и деньги стали прятать в ответ на это. Изощрялся он, Федька-казначей, а всё же из волостей денег поступало мало. Он обложил их третьей деньгой, собрали же всего десятую. Тогда он обложил их пятой, но даже не наскребли десятой. И царь гневался за это на него… «А что — гнев-то в денежки не переплавишь! Ведь это, государь, не серебро!» — свербело от этих нахлобучек у Федьки в голове… Да, в казне денег не было, как ни старался он сверх меры угодить царю.