«Ему бы панцирником быть! Его сбить с ног никто бы не смог!» — развеселила эта мысль Сапегу.

И он стал рассматривать дальше келью и кресты, все кованные из железа. И железная палица ему, мирному страстотерпцу, зачем-то оказалась нужна вот здесь, в его ужине, каморке. В ней негде было даже повернуться… На шее у монаха чернело путо, как ошейник у гончего пса, массивное, заковано, и намертво, было оно…

— Ты, пан гетман, не то мыслишь, — проговорил старец хриплым, но сильным голосом. — Воевать, мир божий разрушать — удел слабых духом… Рыцарь, он, как младенец, всё балуется, тешится.

Он будто прочитал его мысли. И Сапеге стало занятно, прибавилось ещё больше любопытства вот к этому необычному юродивому.

«Он что им — того?» — подумал он, увидев кнут из железной цепи на столе, тот кособочился на чурбаках.

Когда-то в юности он читал в одной книжонке, когда читать ему ещё хотелось, о тех, кто истязают сами себя, бичуют, издеваются над плотью, о странных флагеллантах, заполонивших Европу. И даже в Польше завелась зараза та…

И он опёрся на этот стол. Ему взбрело в голову проверить: насколько крепко тот стоит, не упадёт ли от слабого нажима… Но нет, не пошатнулся даже. Хотя он был кривой, убогий, врос будто в пол, как и всё остальное в этой странной келье.

— Тот, за кого ты пришёл воевать на эту землю, есть порождение адово!.. Не примет Русь его!..

Грудь старцу сдавливали тяжести. Но говорил он легко, дышал свободно. И сила, мужицкая, угадывалась в руках узловатых его, во всей его фигуре, металлом оплетённой, прикованной цепями к колоде, камням, к бесчисленным крестам. Кресты были везде, куда не бросишь взгляд. На том же крохотном оконце, в него сочился свет из мира божьего, на стенках, пришпиленные деревянными шипами, как будто были там распяты, и на полу стояли вразнобой. На первый взгляд казалось так. Но что-то в том знакомое всем на Руси читалось. Построились они рядами и у ложа из горбылей, что возвышалось на двух обрубках из сосны, уже давно рассохшихся. У ложа голого и узкого, холодного, как жизнь отшельника. В ногах стоял железный крест и в изголовье тоже. Грозил он рухнуть спящему на голову, если вдруг не та сила поведёт его куда-нибудь… Но, видно, старец спал сном младенца, с душою чистой, грехами незамутнённой.

Заметил Сапега и маленькие оковцы даже на пальцах у него. Они их зажимали, им не давали двигаться. Малейшие усилия, должно быть, доставляли монаху боль. А он, по-видимому, от неё млел и без движений корчился, страданием он жил, им наслаждался…

— Сице аз верую![63]