— Ты, пан гетман, сделал бы благое дело: порадел бы за Гишпанской земли чернеца, отца Николая, по-ихнему Мело, — вдруг с чего-то обратился старец к нему с просьбой. — Его сослал сюда Шуйский. Он живёт здесь в обители, под присмотром… Не наш он, изуитский, и не будет нашим. Однако человек не дурной. Так пусть же с Богом и едет к себе.

— Хорошо, отче, — согласился Сапега.

А старец, видимо, довольный его ответом, повозившись с железками, уселся на своё седалище, прикованный к нему. И цепи звякнули опять: так посетителям было дано знать, что они тут задержались…

На дворе Сапега вдохнул полной грудью свежий воздух.

Картина яркая предстала перед ними, когда они вернулись к лошадям, к пахоликам. Там с ними стоял игумен и ещё небольшой кучкой монахи. Пахолики же все были уже пьяны, как и монахи.

— Пан ге-етман! — вскричал игумен, хмельной, слегка покачиваясь, и полез к нему с чаркой водки, раскрыв в улыбке белозубый рот.

Монахи поднесли и его спутникам тоже по чарке водки.

Будило выпил, подтёр усы и крякнул. А Сапега закашлялся даже: настолько крепким было питие монастырских праведников.

Игумен тут же подал ему закуску и сделал жест рукой, как будто рубил саблей, всем своим сильным тренированным телом.

— Пан гетман, я смолоду воевал, ох воевал! В степь ходил, против татарина!

Как оказалось, он был боярский сын, из рода заметного на Руси. А здесь, в монастыре, он спрятал под скуфейкой голову, чтобы свои же не срубили, замешанный в деле Романовых при Годунове.

— А то! — пренебрежительно махнул он рукой в сторону кельи Иринарха. — Не слушайте!..

Сапега согласно покивал головой.

— Оська, давай палаш! — потребовал он у Будило назад свои вещи, чуть не силком содрал с него свой плащ и уже не подпускал близко к своему аргамаку.

Тут же, на виду у монахов, с недоумением глазевших на них, они переоделись обратно.

— Да, ещё, Оська, вот что! Напомни: надо послать старцу денег за эту службу! — вскочив на аргамака, бросил он полковнику, с чего-то развеселился, вскрикнул: «У-ух-х!» — и кони вынесли их за ворота обители.

Над рекой, всё так же мельтеша, чертили в воздухе замысловатые зигзаги стрижи. Где-то утробно промычала корова. Застрекотали по-бабьи в лесу сороки. Откуда-то со стороны пахнуло дымком…

Простая жизнь глухомани, бесхитростная и убогая, настырно полезла во все поры сознания Сапеги и им отталкивалась. Что-то новое вроде бы начиналось для него. Он это чувствовал по беспокойству. Оно одолевало его обычно вот в такие моменты какой-то недосказанности. И он понял только сейчас, что зря приезжал сюда, к этому чудаковатому старцу.