Так показалось Сапеге, что тот промолвил… А вот уже иное что-то.

— Я знаю — зачем пришёл ты!

«Ну, догадаться-то несложно», — подумал Сапега, присматриваясь ещё более внимательно к юродивому, как он мысленно назвал его. Не верил он, смущённый европейским просвещением, в прозрения святых. В них видел ловких малых, а в предсказаниях лишь изворотливость ума.

— Я пришёл от царя Димитрия, — заговорил он, прислушиваясь к имени самозваного царя, к тому, каким чужим звучало оно здесь, в келье добровольного затворника. — Он просил тебя помолиться за него!

— За царя Василия молился и молюсь, иного царя не знаю, — ответил старец.

— А ты, отец, поведай мне своё, рассей моё сомнение. Тогда и я, может быть, поняв, приму твоё! — сыграл задором Сапега.

Он даже поклонился почтительно ему, расшевеливая уснувшую гордыню старца, чтобы разболтался тот. На самом же деле он не хотел ничего знать, полагая, что услышит простые бредни, сходящего от одиночества ума.

И удивительно, но старец легко клюнул на эту приманку, его железки звякнули самоуверенно в потёмках кельи.

— Цепь первую одел я на себя, пан Иван… Так ведь тебя нарекли, по-православному?.. Тому уж два десятка годин с лишком. В тот год холопей вольных закрепостил боярин на Руси законом, законом от лукавого!..

Голос затворника, не резкий и не слабый, полился однотонной струйкой, и чёткой мысль его была.

— Тогда и прикрепил я свой тленный образ к чурбаку, вот этому, — повёл он головой слегка назад, где выступало из пола его необычное седалище: пень, он высох, закостенел, ударь — похоже, зазвенит набатным колоколом.

— Вторую цепь одел после отмены Юрьева дня… Потом цепям не нужен был счёт уже… Вот этот камень, с железным обручем, сам привязался ко мне, когда Борис взошёл на царство. Вериги плечные повисли за Расстригу, нагрудные одел царь Шуйский на меня своим боярским сговором… А путы ножные от добрых «друзей»: от короля, от хана…

В его голосе скользнула лёгкая усмешка. Но на сухом лице, обтянутом землистой кожей, не видевшей давно света, не отразилось ничего. Да, да, голос его, как из иного мира, поступал извне вот в эту келью, монах лишь шевелил губами.

— Оковцы медные на перстах? — спросил он сам себя, и сам же ответил, не ожидая ничего от посетителя. — Царевичи, царевичи то все самозваные… Званых-то много — достойных мало! — с чего-то вспомнил он. — Ты видел их и знаешь… А вот путо шейное — твоя работа, пан гетман, твоих гусар и соплеменников…

Рядом с Сапегой запыхтел Будило. Сапега подтолкнул его плечом, чтоб успокоился.

— А твой нынешний господин в пуд поясной тяготы мне стоил…