Полки Рожинского бежали в панике к Ходынке. Вода опять вскипела под копытами, под брань на разных языках.

И вот гуляй-городки опять у московитов. И те потянули их обратно к городу: отбили так назад они последние трофеи у гусар и запорожцев.

А роты князя Романа, перемахнув через Ходынку, покатились дальше, к лагерю, хотя ужасный разгром был уже позади.

Но впереди, вдруг осознал с тревогой князь Роман, появилась новая опасность: что московиты загонят их всех в лагерь, осадят в их же стенах. И он заметался среди бегущих воинов, стал останавливать гусар, грозил мечом, кричал до хрипоты: «Куда, канальи!.. Куда! Остановитесь!..»

Но тут со стороны лагеря донёсся вой рожка, казацкого, заливистый. И так свежо, наивно спел он что-то. На миг внимание к себе он приковал, стал быстро приближаться. Вот показались сотни донцов. Они неслись галопом. А впереди всей массы конников скакал Заруцкий. Оскалив зубы, он дышит пьяно, он жаждет жёсткой драки. Да, он был неповторим. Он жил в своей стихии. Он словно коршун опускался на землю из полёта…

И крик донцов, опережая их, летел: «А-а-а!.. Ге-еть!.. Ге-еть!..»

В какой-то момент оба потока, бегущих гусар и донцов, пересеклись, но не смешались. Лишь вихрем пронеслись они друг сквозь друга. Подняв густую пыль, они покатились по инерции каждый в свою сторону. Но вот донцы Заруцкого остановились, с коней слетают, готовят самопалы к бою, всё под рукой у них. Вот встали они цепочкой редкой. И друг за друга никто не прячется. Ещё секунда, и зачастили самопалы свинцом по московской коннице. За первым залпом ударил второй, не слаженно, не столь густой пальбой. Но отрезвила и она распалившихся детей боярских. Те придержали коней, а вот уже и разворачивают их. Однако всё ещё они стреляют, стреляют на скаку и падают уже, редко, а всё же падают с коней. И это радует донцов, что вот такую лавину остановили они так быстро.

Бой длился ещё, но уже затихал накал страстей у речки под названием Ходынка.

Князь Роман остановился на её берегу. И в этот момент как будто оса ужалила его в ногу. И тут же под ним стал падать конь, подбитый другим выстрелом: упал, прижал его к земле…

Князь Роман заскрежетал зубами и стал ругаться на пахоликов, которые метнулись к нему на помощь.

— Осторожней…! Чтоб вам!.. Как тянете! Поднять и в сторону! — командовал он ещё, орал, но не от боли. Сильнее боли в ноге сдавило сердце стыдом, от поражения, от срама…

Пахолики подняли его на руки и осторожно уложили на подводу, которую уже пригнали откуда-то, и тронулись с ним к лагерю. Вот так бесславно возвращался гетман с битвы, её к тому же проиграв. А он лежал в телеге и всё ругался и кричал, пока не истощил, ослабленный, все силы.