На выручку ему бросился Млоцкий, затем Копычинский со своими гусарами. Под напором заколыхавшейся массы людей затрещала и рухнула решётка. Драка вылилась на поле. Тут и там засверкали сабли и палаши.

— Пан Александр, что это такое?! — раздражённым голосом спросил Рожинский Зборовского. — Сдержать не можешь горячие головы!

— Виноват, пан гетман!

— Моих возьми, они живо усмирят этих… пятигорцев!

Гусары гетманского полка вклинились в гущу драчунов, стали наносить удары саблями плашмя налево и направо. В конце концов с трудом удалось навести порядок. Но Яниковский не унимался и продолжал кричать из толпы пятигорцев, чтобы не верили послам, выпроводили, от Димитрия же не отступались. В ответ ему с другой стороны сыпались упрёки, что нужно думать о Польше, а не о Димитрии и своём кармане. Словесная перебранка между сторонами нарастала, грозила опять вылиться в стычку.

И Зборовский вмешался снова.

— Яниковский, брось, не мути воду! Не один ты за войско стоишь!

Не выдержал этого и Рожинский. Он поднялся с кресла и, опираясь на трость, пошёл вдоль рядов гусар, хмуро вглядывался в лица, рассчитывая этим унять своевольных шляхтичей.

Но шляхта, как будто его и не было здесь, продолжала скандалить и беситься на поле. И он вернулся назад к послам.

— Панове! — собрался с духом и зычно крикнул он, чтобы осилить гул войска, и, раздражённый, выбросил вверх трость, как будто угрожал кому-то.

Этот нелепый жест, похожий на выпад старчески беспомощного человека, странно подействовал на воинов: шум быстро стих на поле.

— Панове! — повторил он. — Коло продолжим завтра! Ради пользы дела переговоры поведут выборщики! От каждой роты по два человека, кому доверяете!.. Так будет быстрее! Не то воевать разучитесь! Только горло драть будете!

— Пан гетман, а как быть ротмистрам? — спросил его Млоцкий.

— Пан Андрей, ты сам подумай! — покрутил Рожинский пальцем у виска. — Выборщики в помощь тебе! Ясно?.. Вот то-то же!

— К Сапеге надо послать, под Троицу! Дело общее!

— Добро! — согласился Рожинский.

* * *

Трубецкой сидел за столом в думной комнате царя, подёргивал от возбуждения короткую бородку и с редким для него упорством пытался отговорить царя от того, на что толкали его ближние советчики, Алексашка Сицкий с Гришкой Плещеевым.

— То царской чести урон и нашей тоже! — возразил ему Сицкий.

Плещеев же сутулился, сидел на лавке, таращил глаза, и, было заметно, что он здорово боится.