Потом была война. Никакого страха, скорее, уют теплого подвала, свет свечи, бабушка рядом. Мамы нет, отца тоже нет. Запомнился товарный поезд. Шел он на Урал. Останавливался в бесконечных густых ромашках. Все мамы и дети зачем-то рвали букеты. Со мной была только бабушка, она из вагона не выходила. Я сидела рядом.

Мама появилась в уральском городе, куда эвакуировали наш завод и где мы теперь жили, после того, как немцы разбомбили санитарный поезд, где она была врачом. Ее, как и всех медработников, мобилизовали в первые же дни войны. К нам она приехала с одной рукой. Вторая была ампутирована до самого плеча. Мама была красавица. Об этом говорили не только фотографии, моя память, воспоминания знакомых, но и примечательная история с ее именем. Ее назвали и крестили Марией. Черные крупные локоны, большие синие глаза, белоснежная кожа, тонкая талия, красивые ноги… Но вдруг в кинотеатрах показали американский фильм с актрисой Диной Дурбин. У актрисы было одно лицо с Марией. «Ты не Мария, ты Дина», – сказали все хором. Так имя Дина возникло в повседневности, потом перекочевало в документы на всю оставшуюся жизнь.

Вернувшись из эвакуации Дина пришла на работу в ту же довоенную больницу, которая чудом оказалась не разрушенной. Но пустой рукав многое осложнял. Она это чувствовала, а другие это видели. И все же были две вещи, которые помогали ей: редкая красота и честная, почти утробная привязанность к своей профессии. Ей заказали протез – непростое дело в те скудные времена. Протез был тяжелый и не лучшей конструкции. Но это все же не пустой рукав, заправленный за пояс или в карман. Молодое женское самолюбие отвлекала общая беда – знаки войны. Ты не был странным, единственным, все все понимали. Дину сделали ответственной за доставку, расход лекарств. Здесь требовалась идеальная честность, и мама была верна каждым пяти минутам своей медицинской службы. Нарушения ее порядка тогда карались законом. Но она еще ее любила. Бывало так, что ночью бежала проверить сохранность лекарств. Никакие банды и «черные кошки» испугать ее не могли.

О том, что в доме нет отца и нет у мамы руки никто никогда не заговаривал. Было такое ощущение, что все стесняются друг друга. Однажды услышав что-то подобное о семье Тарковских, я сразу поняла о чем речь, что это за «стеснение» живущих рядом близкородственных людей. Раз никто ничего не говорит на какие-то темы, никто ничего и не спрашивает.

Только иногда, словно из другой жизни, из какой-то дали, мне вспоминались обрывки не очень внятных тогда для меня разговоров мамы и бабушки.