К Познани теперь и король, и королева обращали грустные глаза, рады бы что-нибудь узнать о сыночке.

В нём они жили оба.

Послы, которые приносили разные вести, о королевиче знали мало. Говорили, что, должно быть, уехал, куда – не говорили, потому что для безопасности были вынуждены сохранять тайну о его схоронении.

Король в этот самый день собирался двинуться с войском в дорогу.

Уже знали, что Ян, король чешский, который в то же время называл себя и польским королём, собирался вместе с крестоносцами ударить на Польшу. Орден ждал его, подкрепления с Рейна, из Ливонии уже дошли до Мальборга и Торуня. Чехи медлили.

Набожная королева Ядвига перед отъездом потащила супруга к алтарю патрона.

Весь военный панский двор, который вместе с ним собирался в поле, занимал в то время щуплый костёл и часовню.

Царственная чета молилась именно на том месте, где, согласно своей воле, вскоре, может, должна была покоиться. Алтарь святого Владислава стоял перед гробом.

Локоток, который раньше перед своим путешествием в Рим был мало набожным, а духовенством пренебрегал, в последнее время очень изменился. По примеру своей жены, которая называла себя счастливой, когда могла поехать на какой-нибудь праздник в женский монастырь в Сундчу и молиться с монахинями, сесть к столу, провести одну половину ночи в хоре, а другую на твёрдой постели, – Локоток также стал набожным.

Рим, а теперь Авиньон поддерживал его во всём и именно то раздражало тевтонский орден, что старанием Локотка убеждённый папа сурово громил грабителей… conantes exterminare idioma polonicum[6], как выражались тогдашние летописцы. Король наполовину стоял на коленях, наполовину сидел рядом с одетой в серое, с белой вуалью на голове королевой, горячо молящейся, с поднятыми вверх мокрыми глазами. Морщинистое, загорелое его лицо было грустным, глаза блуждали по часовне, по собравшимся, а мысли были где-то далеко на свете.

Он опирался на меч, уже имел на себе доспехи, а шлем, снятый с головы, держал стоящий при нём оруженосец.

Мессу совершал Янгрот (Ян Грот), серьёзный, в силе возраста человек, которого бы за большого сановника в костёле никто не принял, если бы не знаки епископского достоинства.

Дивная удача посадила его в эту столицу, коей он не желал, не надеялся. В молодые годы, когда Ян пребывал в Бононии на учёбе, он оказался там вместе с сыночком бедного сапожника из Кагора, с Жаком Дюэзом[7], и вместе с ним черпали мудрость из одного источника и дружили между собой. Потеряли потом друг друга из глаз, и Ян Грот спокойно сидел приходским священником в Польше, не добиваясь достоинств, а обеспечивая свой костёл, когда высланные в Авиньон после осиротения краковской кафедры послы (потому что Нанкера взяли во Вроцлав), рекомендующие в столицу Оттона гнезненского пробоща, были спрошены папой Иоанном XXII, не знают ли они некоего Грота, что с ним делалось и как ему жилось. Сын бедного сапожника сидел теперь в Петровой столице и вспомнил друга молодости.