Послы о Гроте ничего не знали, но папа хотел иметь его на краковским епископстве и сам собой назначил. Бедный пробощ должен был тогда неожиданно, против воли короля Локотка, принять бремя епископского достоинства. Король сначала был к нему неприязнен и враждебен, но вскоре они примирились. Епископ был человеком спокойным, тихим, занятым только наукой и костёлом. Его набожность и святость, простота обычаев расположили к нему короля и королеву. Это не были уже те времена, когда краковские епископы наполовину с князьями управляли страной; Локоток никому не давал с собой в королевстве хозяйничать, однако же, Янгрота звал на совет и мало что без него предпринимал.

Епископ внешностью был также скромен как духом, но в нём был виден храбрый работник этого виноградника, которому человек полностью должен был отдаться, хотел ему служить… И на его лице в эту минуту великой жертвы видно было торжественное волнение от молитвы за короля и за край. В руке этого измождённого старца были будущие его судьбы. Если бы Владислав не справился, королевство, едва слепленное, снова могло распасться и пойти в жертву чужакам.

Два короля соперничали из-за короны, из которых один заботился о её умножении, другой вырывал, чтобы разделить. Ян Чешский, если бы достиг, заранее делился с крестоносцами.

Таким образом, молитва за успех оружия Локотка была молитвой за возрождённую Польшу, коей угрожали новой смертью.

Все чувствовали торжественность этой минуты, предшествующей битве, на всех сердцах бременем уже лежало известие о предательстве воеводы.

Епископ горячо молился.

Месса как раз должна была кончиться благословением, когда у порога что-то зашелестело, замурчало, люди начинали расступаться, поворачивая головы, коленопреклонённая королева вздрогнула, и среди расступающегося рыцарства, как посланница радости, как бы ангел, пророчащий ясные дни, показалась молоденькая Ханна.

Вывели её по причине опасности из Познани, она как раз неожиданно прибыла, с той своей птичьей весёлостью, которая её никогда не оставляла, с розовой улыбкой, с лучистым взглядом.

Когда этот ясный, молодой облик появился среди мрачного рыцарства и серьёзной свиты мужей, вместе с ним повеяло надеждой, пришёл какой-то свет на этот печальный сумрак – мрачные лица начали улыбаться. Шла так красивая пани аж до порога часовни, с глазами, смело уставленными в алтарь, – и тут она опустилась на колени с детской набожностью недавно обращенной язычницы, привыкшей прижиматься к своим домашним богам.

Король и королева с волнением смотрели на неё, такую свободную и полную надежд или неведения.