Вся её фигура дышала молодостью, одежды облегали её, плащ был из бархата, платье было богато обшито цветастыми узорами. Красивые волосы поддерживала позолоченная сетка, а белая вуаль головы, которая другим что-то монашеское придавала, её изящно украшала, ложась тысячными складками.

Все смотрели на неё, но вскоре глаза от этой картинки отвернулись, с живо разбуженным любопытством поглядывая на важную, с глазами, покрасневшими от слёз, женщину в плаще и шапочкой на голове.

Она шла тут же за женой королевича, одна, но немного задержалась при входе.

Люди, увидев её, что-то начали друг другу шептать. Она выглядела грустно, как жертва, как жестоко страдающая и пытающаяся заглушить в себе боль.

Матрона, видно, была той, которой подобало идти вслед за женой королевича и которая чувствовала себя вправе занимать при ней место.

На лице Локотка изобразилось удивление и как бы оттенок какой-то радости, за которую сразу глазами благодарил Бога. Епископ стоял, потихоньку благословляя протянутой рукой, так, чтобы лучи этого креста дотягивались до набожных, стоящих в самом отдалении. Он взглянул на коленопреклонённую Ханну и рука его задвигалась, как бы специально ещё для этой опоздавшей.

Хор священников с Мартином Кантором во главе затянул жалобную песнь и все опустились на колени. Рыцарство вторило…

Многие из солдат в этот день приступили к причастию, потому что, кто шёл на войну, вооружался в костёле. На поле боя не всегда находились священники.

Наконец, рыцарство начало выплывать из костёла, встала королева, идя обнять Ханну, поднялся король и все вместе крытым переходом направились к панскому двору.

Важная женщина, идущая за Ханной, на мгновение задержалась, словно не знала, должна ли остаться или идти с ними вместе дальше, когда король по выходу из костёла, обратился к ней:

– Если глаза меня не обманывают, – отозвался он, – вы тут, пани Халко? Вы тут? Вы?

Голос короля дрожал, женщина опустила глаза, из них брызнули слёзы, она закрыла их платком и живо начала, отрывая его и принуждая себя к ответу королю.

– А! Это я! Я, милостивый пане! А моё пребывание говорит о моём несчастии.

Она заломила руки.

Слёзы повторно залили ей глаза и отобрали речь. Король стоял, давая опередить себя жене и невестке, которая смеялась, щебетала, подпрыгивала и торжественная эта минута не могла сдержать её живой крови. Издалека слышался серебристый голос и смех, похожий на песенку.

В нескольких шагах от этого весёлого ребёнка, грустная и плачущая, стояла матрона, прибывшая с женой королевича, и король, которому ещё её присутствие было тут не объяснимо.