Типи на краю лагеря опустели. Здоровые поддерживали или несли больных, матери качали младенцев в люльках. Наконец цепочке людей, перекапывавших землю, пришлось оставить работу. Побросав палки, они бросились подальше от обжигающего жара. На бегу они хватали все, что могли унести из крайних типи, забирая свои и соседские пожитки. Знахарка сдалась последней и бросилась бежать, но упала, угодив ногой в заброшенную нору луговой собачки. Когда она освободилась из ловушки, нога ниже щиколотки была неестественно изогнута.

— Бабушка! — закричала Надуа и бросилась обратно, к нависающему над головами огню.

Языки пламени теснились вдоль полоски расчищенной земли, словно выискивая удобное место, чтобы перепрыгнуть ее. Из дыма возник Бизонья Моча. Его молодое лицо почернело от сажи. Вместе с Надуа он оттащил подальше от огня Знахарку, которая уже начала пылать живым факелом. Надуа повалилась сверху, накрывая бабушку бизоньей шкурой и сбивая пламя собственным телом. Вокруг столпились другие женщины, но они опоздали — Знахарка ослепла. Ее глаза были опалены огнем, а лицо покраснело и покрылось волдырями. На какое-то время Надуа, которая так и лежала, содрогаясь от плача, на ее теле, показалось, что она мертва, но вдруг она почувствовала, что сердце старушки еще бьется. Это напомнило ей первый день в лагере, когда Знахарка приложила ладонь девочки к своей груди, и она почувствовала легкое биение.

Бизонья Моча осторожно оттащил девочку в сторону. Подбежал Пахаюка. Он поднял сестру на руки, словно она была совсем невесомой. Надуа и Разбирающая Дом пошли за ним, чтобы удостовериться, что Знахарку уложили в безопасности в его типи у края утеса. Пахаюка понимал, что Рассвета нет в лагере, а Разбирающей Дом и Черной Птице едва хватит сил, чтобы спастись самим, не то что приглядывать за Знахаркой.

Вокруг начали заниматься небольшие пожары от искр, попадавших на стены типи. Сначала они прожигали аккуратные круглые дырки, края которых вспыхивали, напоминая раскрывающиеся нежные лепестки. Вокруг стоял гул, как от исполинского водопада. Все кто мог похватали одеяла и шкуры, вытряхивая из складок змей, ящериц и пауков. Надуа сбивала пламя, пока не почувствовала, что руки совсем одеревенели. А вокруг распускались все новые и новые огненные цветы, сжигая целые типи и пожирая бесценные запасы продовольствия. Девочка с трудом ловила ртом воздух в удушливой жаре. Некоторые дети лежали неподвижно, а их матери со слезами на глазах пытались сбить пламя.

Лошади громко ржали, гарцуя и вставая на дыбы в слепой панике. Многие сорвались с привязи и бросились бежать сквозь дым прямо в огонь или через край обрыва, топча на бегу детей. За расчищенной полосой, из тополиной рощи, доносилось громкое ржанье брошенных лошадей. Казалось, что огонь пожирает не только жилища, еду и лошадей, но и сам воздух. Жара обжигала нос и горло Надуа, губы девочки потрескались. Даже плакать она больше не могла — пересохли слезные протоки, и теперь веки, казалось, царапали глаза.