Теперь на тропе за их спиной раскинулся грязный и уродливый форт белых — словно спящая у входа в типи собака, о которую спотыкаешься, когда выходишь ночью по нужде. Глядя на небольшие группы мужчин и женщин, рассыпавшиеся по обширной бурой долине у его ног, Стареющий с облегчением думал о том, что он уже стар и пришло его время умирать. Он сидел так весь день, наблюдая за переменчивыми тенями облаков на бледно-буром дне долины. Смотрел, как маленький одинокий койот бежит среди мескитовых кустов и кактусов. Он задирал голову вверх, когда по земле скользила тень парящего в вышине ястреба, и чувствовал дуновение ветра — спутника всей его жизни. Старик молча наблюдал, как закат окрашивает в яркие полупрозрачные цвета клубы ватных облаков, более прекрасных в бескрайнем небе, чем витражи какого-нибудь собора. А когда краски стали блекнуть, Стареющий развернул Молнию и отправился на место, которое примет его кости.
Рядом с неуклюжим глинобитным ранчо типи смотрелось чем-то инородным. На треноге возле двери стоял щит с чехлом, сделанным из волчьей шкуры. Рядом было прислонено четырнадцатифутовое копье с узким боевым наконечником. На шесте типи ветер поигрывал вереницей длинных черных скальпов.
Во дворе стояло несколько коренастых осликов, время от времени прядавших ушами и только тем и подававших признаки жизни. Куры в поисках крошек, которые могли случайно упустить с утра, скребли ногами землю возле длинной и грязной глиняной стены с единственной иззубренной деревянной дверью. В одном загоне были кони, в другом — скот. Свиньи, тяжело дыша, валялись в пыли, воображая, что это грязь.
Стая собак со вздыбленной шерстью на загривках и поджатыми хвостами заливалась испуганным лаем. Четыре собаки, с которыми приехали Странник и Надуа, огрызались в ответ, медленно приближаясь к стае. Испанец свесился с лошади и шлепнул одного из своих псов, после чего лай прекратился, перейдя в негромкое рычание.
Дверь ранчо распахнулась, и на улицу, пригнувшись под низкой притолокой, вышел мужчина. На нем были толстые кожаные штаны