Глава XVII

Глава XVII

Не все дожили до той весны, которой – вдруг – снега просияли, и глаза ослепли от белого, которой солнце колесом, паникадилом вскарабкалось на колокольню кафедрального собора уж под самый вечер, и рухнуло за Пасынкову горку, и дальние облака покоились на световых столбах. Не все – был ещё февраль, когда Максименко, переходя Передовую, угодил под машину, у самой школы, метрах в ста от перехода, и взвизгнул чёрный гололёд, и колодки заискрили; он подлетел, как бадминтонный воланчик, кажется, под самое небо, и ботинки его подлетели ещё выше. На проводах, над самой проезжей частью, долго ещё качались какие-то ботинки, и мелкие в очереди в столовую ещё долго перешептывались:

– А ты знаешь, с него ботинки слетели, видал, аж на проводах висят!

– А ну, съебали отсюда, перхоть подзалупная, – говорил Шутов, работая локтями больше для виду, и те почтенно расступались и не оскверняли памяти Максименко.

– Не жилец, – сказал врач скорой, щурясь то ли на солнце, то ли на голые его ноги, и тем память была почата, как сигаретная пачка.

Хоронили Максименко на Сиговском кладбище, и скрипучего снега было по уши, автобусу было не подъехать близко – Фил, и Шутов, и Метленко, и ещё кто-то тащили гроб на плечах, потому как родители поскупились заплатить могильщикам.

– Не жилец, – сказал Фил, спотыкаясь, ибо вытряхивались слова из меня, что крупа из худого мешка, держал, много держал я себя, но не всегда удавалось. И вот тут.

– Что? – спросил Шутов, зло щурясь, как он всегда щурился, и всё сжалось во мне, вдруг это – по мне?

– Он не жилец был. Все равно.

– В смысле, что сильно ударило? – Это я, это я должен быть на плечах своих, и лежать там, сколько раз он, Шутов, мог меня…

– Ну да, – выкрутился Фил, в который раз! – да и в ментовке он на учете стоял. После той стрелы с Капитаном. Это как волчий билет…

…потом Шутов закурил, и кто-то из взрослых сказал:

– Ну, бросайте, – и все мы взяли по кому земли, он был как снежок после заморозка – только чёрный, – и запульнули в крышку гроба. Звонко так. Максименко в этом снайперском деле равных себе не знал.

Не все дожили до той весны, когда в тёмном приделе Готфской церкви теплились огоньки, жёлтые и медвяные, под засаленными, закопченными сводами, под почёрневшими окладами, когда на перекрестках стояли с вербами матюгливые бабки, когда Фил забыл, как называется то, что до лжно забыть.

Кавелина – нет, они не встречались, как люди, которым не можно было бы домогаться друг от друга никаких тайн, – сияла румянцем на этих последних морозах; они шли от метро – зачем-то, кто вспомнит уж зачем.