Сидя под домашним арестом, Фил понял, отчего заключённые ходят по своим камерам взад и вперёд, отчего звери ходят по своим клеткам взад и вперёд – потому что больше нечем заниматься. Нет и никогда не было ничего ценнее свободы. Я сидел за столом и писал в пустой тетради жирными буквами: «За нашу и вашу свободу» – как польские повстанцы. Но за чью «вашу»?

Да и зачем свобода была мне теперь? Что не знал он такого, для чего надо было бы выйти? Всё заслуженно, всё честно.

Шутов сказал:

– Да ты в натуре чё-то раскис.

– Да мамка. Дома заперла.

Это было слишком честно, чтоб не поднять его на смех, но Шутов не смеялся. Сказал только:

– Да забей. Угомонится. Моя вон забила уже. Думаешь, ей не в падлу тебя пасти?

И правда – сказал я себе тогда. Не в падлу?

Мы встречались с Кавелиной и не встречались. Она только спросила, узнав:

– Нога-то как? – и покивала, сжав губы. Ничего не сказала больше.

Но когда он попробовал поцеловать её за гаражами – мы были там одни, – оттолкнулась она, мягко, но твёрдо. А после школы шла с Филом до его подъезда, и так много дней подряд.

Дни тянулись медленно. Может, и это был бы шанс мне полюбить должное: компьютера нет, в интернет не залезешь, все энциклопедии перечитаны. Осталась одна художка. Я пробовал, честно пробовал, как раньше, в библиотеке, но не полюбил. «Коллекционер» не впечатлил Фила; дедушка не тянул даже на этого маньяка. Я вспоминал бабочку, которая осыхала на листке, когда я ещё следил за ней: вот зачем их убивают, травят газом и сушат. Они медленно умирают, у них нет дыхательной мускулатуры, кровь не переносит кислород, и воздух по трахеям и органам расходится медленно. Я бы не стал убивать бабочек – мне с людьми бы разобраться, а они ничего мне не сделали. И Мартина Идена Филу было не жалко – его бы кто пожалел. И как ты любила всю эту муть? Кажется, он никогда не дорос бы до неё – ну, не всем быть гениями, нужны и дегенераты.

Как-то раз заглянул Данте, и я спросил его:

– Ну что же, мессере Алигьери, скажете ли вы мне, что я получаю по заслугам и вот теперь и не буду достоин тех удовольствий, которыми она ублажает себя?

Но он ничего не ответил Филу, лишь посмотрел так, словно хотел покрутить у виска пальцем, если бы в XIII веке так делали, и закрыл дверь. Ещё как-то ночью приходил Салазар – взял со стола старую газету, год эдак за девяносто пятый, покрутил длинным носом, поправил чёрные волосы. Я, говорил, не верю в равенство, я верю в иерархию. Конечно, верите, сеньор. Вы никого никогда не любили и никогда не были женаты – но я смолчал и уважил его, хоть он и диктатор. И он ушёл, не говоря со мною.