Я, Метленко и Кабанов замешивали снежное тесто на тесном Кирпичном рынке. Бог весть что искали. Мы дожили до той весны, когда должно было… А что должно?

Отец сунул мне денег, они разошлись по углам, а Фил – в свой угол. Заглянул – вот стул, на котором сидел Казанова. И здесь стояли благочестивый Пий II и копьеносый Николай V. Где же вы все? Отчего не дадите мне совета, куда идти дальше? Фил сощурил глаза – но никого не увидел, только мушки да блики. Как помехи на экране.

Максименко отпевали в Готфской церкви, и был короткий зимний день, и паникадило не горело, и было темно. Кавелина надела – как обычно – балахон с КиШом, и пламя свечи плясало по её щеке. Я видел это, обернувшись, и видел другим глазом, как с иконостаса, с чёрной от олифы доски не-смотрели на меня двадцать шесть закопченных лиц, включая…

– Э, не зависай. Ща понесем, – подошёл Шутов, и Фил не додумал ответ, зачем ему эти лица. Как будет, как будто снегом голову замело.

Мы понесли, и автобус понес, попетлял, через центр на Нижнюю Каменку, к мосту и за мост, на тот берег…

Не все дожили до той весны, но когда она отгремела и отцвела и отгремели все выпускные, все звонки, включая самые последние, прозвонили по ним, – все собрались у Шутова на даче и засели там.

Было много выпивки, но гораздо более ртов. Мешали ерша, ёрш драл, топили баню, девки ушли туда, а мы ушли пить, и только Кабанов метался – то в дом, то на веранду, на дорожку, ведущую к бане.

– Так ты с нами или как?

– Да мож, за бабами подгляжу?

– Да хуле хуйнёй блядь занимаешься?.. Иди накатим!

Мы накатили, и водка была горька, но не забирала меня. Рухнула ночь, и на дом упало сивое небо с серой луной, потому что в этом чёртовом городе в июне никогда не темнеет. Пришли девки и накатили с нами. Вишневская закурила и уронила сигарету прямо на пол:

– Оля, блядь, да ты нам дом спалишь!

Всё быстро, всё было быстро. Кавелина ушла курить на улицу – в короткой футболке на голую грудь, в холодную ночь, – виляя белыми бёдрами впотьмах веранды. На веранде уже блевали.

А на дворе горел фонарь над крыльцом, избивая жирных мотыльков, точно им вокруг было мало сумерек, и ещё курилась баня, и под навесом догнивала мятая белая «пятёрка», и красная полоса над севером кровила, как резаная рана, светя ярче всех фонарей. Саша Кавелина – вот она, вот приставная лестница на крышу, как Бог и порог. Она забралась на одну ступеньку, села на вторую – чуть не упала, и фонарь высветлил белое тело под чёрной футболкой, она поджала голые ноги, и было зябко, и Кавелина поджала один глаз, глядя на меня другим, и я не знал, за что она укоряет меня, – за то, на что я смотрю, или за то, что вижу совсем не то, на что смотрю. Она не знала, что я вижу, но этого Фил не знал и сам.