– Когда ты уезжаешь?

– Не знаю. Скоро. Подкури мне.

– Чего ты такой грустный? Всё, отмучились. Давай бухать! – и она улыбнулась мне, но я, я…

Так не будет – всё кончено, и так не будет, была память, но нет и её, Фил говорил себе, я всё прокурил, и пропил, и прогулял, я не знаю, что будет, но будет совсем по-другому. И только хуже.

– О чём ты задумался?

– Я сам не помню.

– Значит, выпил, – и целомудренно свесила ноги вниз.

– Я не помню, Саша. И жестоко тоскую по тому, чего не помню.

Может, Кавелина хотела усмехнуться – она дёрнула всем ртом, но пришёл Метленко и согнал её с лестницы – полез на крышу. Там, попытки с третьей, расстегнул штаны и приступил; ссал с крыши и орал дурным голосом:

– Я царь мира, блядь!!!

– Ты ща ёбнешься, блядь! – сказал ему кто-то.

– Я царь мира, я не могу ёбнуться!

– Бдыщь, блядь! – крикнул Шутов, и Метленко поскользнулся и громко плюхнулся на шифер, прямо на задницу. С крыши закапало.

Всё кончено, а утром мы протрезвеем – я отвратительно трезв теперь и стану ещё трезвее утром, я выйду на дорогу и уйду из этого города, и, может, время поможет забыть весь стыд и позор, который я здесь пережил, каждый позорный день и час, когда я не умел быть тем, кем должно, думать, как должно, и вот теперь докатился до того, что стою на этой даче, у чёрта на рогах, и какой-то ссаный Метленко мочится мне чуть не на голову, потому что встать ему невмочь. Животное.

Деньги, деньги, которые надо было беречь – свободных так мало, что хватило только на какую-то «Новость» в мягкой упаковке. За девять рублей. Тряхнул Фил пачкой, вытряхнул в рот сигарету.

– Да, как низко я пал…

– Ты о чем? – Кавелина близко, дыхание её осаждается на груди моей, прямо через рубаху. Нет, я всё-таки пьян, не контролирую себя, внутренняя речь вылезает наружу. Сколько лет я себя учил… И как ей не холодно с голыми… ногами?

– Думать, – полушепотом, затыкая слово обратно в горло, а оно лезет оттуда. – Думать!

– Фил, что с тобой? У тебя голова болит?

Так вот что, морщусь я, она думает – голова болит! Ха! Снова ошибка, я снова сделал ошибку – почему она не смеется надо мной? Она подставит тогда себя, мы спали, это все знают. Но это слышали другие – почему молчат? Неразумно… я столько думал о мучениях – здесь не может быть ошибки, не должно… Вспомню вдруг всё – весь свой путь, слишком много, чтобы разобрать это на отдельные слова, стыд, горячий, как изжога, прямо к горлу, сожжет все слова которые лезут оттуда, и я снова смогу говорить – я, я, только я.