– Кабан, да ты не гони, в натуре, это Метленко был!

– Это Максименко вообще был. Он с битой пришёл!

– Я тоже с битой пришёл!

– С городошной.

Я доливал водку в стакан, жидкость в нем светлела, совсем не как память моя. Да будет так, я не помню, что надлежит мне забыть, тем прочнее забуду.

Пришёл Шутов, что-то, зачем-то.

– Это всё хуйня, водка эта. Филыч, дай сюда.

– Это что?

– Одеколон. Вот тогда точно вставит.

И тут все замолчали.

– Тройной! Великая вещь!

Да. Как кинематограф – великий немой. Бетховен – великий глухой. К слову о музыке – эта длинная чёрная херня тогда будет великий гобой. 23:00 – великий отбой. Почему бы и одеколону не быть великим тройным?

– Да ну на хер, Вань, мы же траванёмся!

– Сашка, не ссы, тут сорок грамм, не траванёмся.

– Да зачем он вообще нужен, вон водки сколько.

Лей, Ваня, лей. Лей, Шутов, спаси меня.

– Раньше пили, и нормас было. А мы даже не пробовали. У нас старшаки до хуя всякого рассказывали. Хоть попробуем. А то если так дальше пойдет, скоро и водку пить перестанем.

– А с чем выпускной отмечать? – спросил кто-то.

– С детским шампанским!

Я, кажется, читал в газетах про вертикаль власти и про то, что в Испании, кажется, хотят запретить корриду. Фил никогда её, корриды, не увидит, да бог с ней, поскольку не вспомнить, чего не увидит ещё. Шутов доливал одеколон в стакан – там собралась тяжёлая жижа ядовито-оранжевого цвета, пахнущая бритой щекой.