– Ну что, пацаны, кто смелый?

– А давай я, – мне было очень надо.

Закрой глаза, сказал себе, открой рот. И нос! Дыхание, задержать – разом полстакана! Брызнули слёзы, брызнуло из носа. Она тёплая, горькая, как вся моя жизнь.

Бхо, бхо…

– Что, заебись пошло?

– Дай запить!

Кавелина схватила сок со стола.

– Водки, кхее, водки дай!

Но и водка не спасала – Фил закурил, затянулся глубоко, закашлялся – да ничто не спасало. Так было гадко, как за все его семнадцать лет совокупно было гадко. Теперь точно надо напиться, только лишь чтобы забыть это. Сквозь прикрытые глаза Фил видел – вот Шутов пригубил, вот Кабанов, вот Кавелина – поднесла к губам, но не отпила. Это она молодец, ну так она вообще не дура. Серебряная медаль.

Часы перекинули стрелку за полночь, как ногу через забор, и в новый день; я вышёл на улицу и закурил снова. Небо морщилось, щурилось, бессонное, хмурое, и не темнело, чтобы ещё лучше было видно, как низко я пал. Всё ведь как обычно. Ну, дача. Ну, пьём. Вон Кабанов – ходит кругами вокруг машины, присматривается. Кричит Шутову:

– А она у тебя на ходу, что ли? Поехали кататься!

– Это брательника вообще-то. Ключи у него. Она тут год простояла.

– Поехали, Вано!

– Ну заведёшь – поехали.

Метленко нетвёрдой, но тяжёлой походкой идёт к туалету – а за ним Шутов, Кавелина и кто-то еще.

– Бля, ну мне, в натуре, интересно!

– Тебе утром будет до хуя интересно, ты понял? Ты сам тут убирать, в натуре, всё будешь. И грядки вон прополешь заодно.

– Ваня, да хуле ты доебался? Ну я всегда хотел узнать!

– Дома у себя иди толчок ломай!

– Отдай сюда!