Переворачиваю руку ладонью вниз, и кусочки стекла сыплются в раковину. Включаю воду, чтобы смыть с руки стеклянную крошку. Каждую ранку обжигает боль, на несколько мгновений позволяю себе проникнуться ею, но потом вспоминаю, зачем я здесь.
Насухо вытираю руку висящим на ручке духовки белым полотенцем, оставляю все как есть и продолжаю прогулку по дому.
Может, это научит ее не раздавать другим ценности, принадлежащие мне, например свое время.
О том, что еще это может быть, я даже боюсь думать.
Слева от лестницы небольшой столик, на стене над ним старый телефон. На нем мигает красный огонек. Не сдержав любопытства, подхожу ближе.
Не похоже, чтобы круг ее общения был велик, и зачем пользоваться стационарным телефоном, если есть мобильный, который всегда с собой?
Большим пальцем я нажимаю на кнопку регулятора громкости, потом слушаю приветствие, записанное на автоответчик. Затем из трубки доносится потрескивание и мужской голос. Плечи мои напряжены, я замираю в ожидании.
– Ангела! Это Калеб. Я в галерее, никак не закончу с делами. Телефон разрядился. В этой старой, как ад, телефонной книге я нашел только этот номер, тут указанно даже другое имя.
Брови мои сдвинуты, морщины становятся глубже, это каньоны, пересекающие лоб. Нажимаю кнопки перемотки назад, склоняюсь и прослушиваю сообщение еще раз.
– Ангела! Это Калеб. Я в галерее…
Внутри грудной клетки появляется свинцовая тяжесть, расширяясь, она посылает волны раздражения.
– Ангела! Это…
– Ангела!
Во мне кипит ярость, сочится с такой скоростью, что едва успеваю вздохнуть, прежд чем она выплеснется наружу. Повторяю процесс: перемотка, пауза, плей и снова – до тех пор, пока палец не теряет чувствительность. Тогда я меняю пальцы, уверенный, что иначе быть не может, мне точно послышалось.
Как другой может называть ее так, как называл я?
Тот, кто мне все испортил.
Потираю рукой подбородок, не обращая внимания, что щетина царапает ладонь, размышляю, глядя на автоответчик, что, черт возьми, происходит.
Впрочем, я не уделяю этому уж так много внимания, для спокойного осмысливания я слишком раздражен и не смогу воззвать к своему разуму.
Больше я сообщение не прослушиваю, убираю палец с красной кнопки, нажимаю и держу на другой – удаление, – дожидаюсь сигнала, означающего, что непрослушанных сообщений не осталось.
Взгляд мой скользит по лестнице, засунув руки в карманы, покачиваюсь с мыска на пятку, взвешиваю последствия исполнения желания подняться, пока еще эмоции бушуют в крови.
Стискиваю зубы, и ноги сами несут меня, заставляя перепрыгивать через ступеньку, в ее спальню. Вхожу и встаю у изножья кровати.
В комнате царит полумрак благодаря торшеру в углу, но света достаточно, чтобы разглядеть оттенок ее волос ближе.
Какая она красивая. Кажется такой нежной и невинной. Если ничего не знать о ней.
Сажусь на край кровати и провожу ладонью, повторяя изгиб бедра на одеяле. Она лежит на боку лицом ко мне, миниатюрные ладони сложены под подушкой, дыхание мягкое и ровное.
Где-то в доме тикают часы, звуки эхом разносятся по коридорам; в сочетании с теплом ее тела и ласкающим дыханием это дарит мне нечто похожее на безмятежность. Чувство это покалывает кончики пальцев, приближение грани беспамятства распаляет ярость.
Но я уже давно нырнул и погружаюсь в глубину, мне больше не интересно плыть к берегу.
Впиваюсь пальцами в край одеяла, отчетливо ощущаю мягкость плюшевой ткани, и мой член оживает при виде ее кожи.
С той ночи в ванной я впервые вижу ее обнаженной и сразу вспоминаю, как она выкрикивала мое имя.
Я бы отказался от музыки навсегда, лишь бы постоянно слышать это из ее уст.
Тем не менее близко и полностью обнаженной я ее не видел. Скажем, недостаточно долго, чтобы оценить.
В моей памяти навсегда запечатлелась ночь, когда я ласкал ее в тату-салоне, когда колени ее прижимались к моим ушам, но тогда все, что выше талии, было от меня скрыто.
Сглатываю, пытаясь проглотить плотный ком в горле, но не могу отвести от нее глаз.
Соски персикового цвета реагируют на прохладный воздух, и я крепко сжимаю одеяло, сдерживая желание коснуться одного из них.
Довольно того, что я могу смотреть.
Отрываюсь от груди и оглядываю идеально плоский живот, талию и округлые бедра, белоснежные, будто фарфоровые.
Откидываю покрывало так, чтобы оно прикрывало колени, чуть разворачиваюсь и смотрю, любуюсь красотой в интимно-тусклом свете.
Боже, как я хочу ее.
Хочу делать все те развратные вещи, которые человек, находящийся, как я, в центре внимания, не должен хотеть. Каждая клеточка моего тела молит об этом, кричит, как овца перед бойней.
Мне становится страшно оттого, что я сейчас начну скулить, что она откроет глаза и увидит такой мой взгляд. Однако веки ее опущены, она расслаблена, бродит по стране грез, не подозревая, что опасность совсем рядом.
Рука дергается, взгляд перемещается на ее тонкую шею, скользит по выступающим ключицам, впадине пупка. Она начинает ворочаться, словно хочет устроиться удобнее, проводит по бедру, и этот жест привлекает мое внимание.
Осторожно тянусь, стараясь сдержать дрожь. Смотрю с восторгом и провожу кончиками пальцев по картинке, сделанной чернилами, стараясь не смотреть на подъемы и впадины.
Грудь что-то сдавливает, сердце пронзает нечто горячее, будто раскаленная кочерга, когда я изучаю линии заглавной буквы. Она снова начинает шевелиться, рука поднимается и задевает что-то грубое, я хмурюсь, и тем временем часть тела с гладкой кожей исчезает под одеялом.
Часть живота мелькает, когда она переворачивается на спину, и вижу что-то сияющее белое.
Прижимаю ладонь к ее телу и наклоняюсь, чтобы лучше рассмотреть; в нос сразу бьет аромат мяты и становится все сильнее по мере того, как ближе я склоняюсь. Я невольно возвращаюсь мысленно в тот вечер, когда мы встретились.
Когда я склонился к ее лону, а она не позволила мне снять с нее худи.
На душе становится тяжело, стоит осознать, какого размера этот шрам. Как же она могла его получить?
Я немало узнал о Райли Келли, в том числе и то, что мать ее была наркоманкой, жили они совсем небогато, но в медицинской карте нет упоминания о том, что она стала жертвой какого-либо насилия, тем более серьезного нападения.
Я повидал разные шрамы, но этот определенно не из числа распространенных.
Откидываюсь на спинку кровати и просовываю палец под ремень, чтобы избавиться от зуда, распространившегося по татуировкам.
Натягиваю одеяло на ее спину, начиная ненавидеть себя за сочувствие, пульсацию которого ощущаю внутри, оно отчаянно ищет выход. Если позволю себе жалеть ее, я потеряю преимущество и мое решение спуститься в ад можно будет счесть неразумным.
Райли поворачивает голову из стороны в сторону, еще раз и тихо всхлипывает.
Пальцы ее сжимают одеяло и тянут к груди, спутанные движения позволяют увидеть еще шрамы: один на щеке, второй в уголке рта.
Черт, что это значит?
Я не мог не заметить это в Нью-Йорке, большую часть вечера и ночи я не сводил с нее глаз, любовался идеально ровным носом и представлял, как приятно было бы целовать эти выразительные, мягкие губы.
Хмурюсь, глядя на них сверху вниз, вспоминаю, что они оказались еще мягче, чем я представлял. Поцелуй наш стал для меня чем-то схожим с обретением самого себя, возвращением в дом после долгих скитаний, о существовании которого я начал забывать.
Решаю вернуться в свое временное жилище, чтобы погрузиться глубже в изучение ее биографии, опять склоняюсь к ней, вдыхаю и ощущаю, что исходящий аромат лосьона изменился.
Провожу пальцами по ее подбородку и тихо вздыхаю.
В следующую секунду ее глаза открываются.
Глава 23 Райли
Глава 23
Райли
Поднимаю веки, но зрение сразу сложно сфокусировать. Присутствие кого-то в комнате вытягивает из глубокого сна под воздействием снотворного.
Поначалу меня раздражает, что даже таблетки не сдерживают реакцию «бей или беги».
Потом я начинаю различать яркие и красивые черты и уже почти уверена, что еще сплю.
По телу пробегает волна напряжения, в груди все начинает стягиваться в узел.
Передо мной на кровати не может сидеть Эйден Джеймс. И почему он смотрит на меня так, будто увидел привидение? Что его напугало? Похоже, именно он живет в заброшенном доме.
Выражение такое, будто он знал, что я здесь. Нет, этого не может быть. Я не называла ему свое имя. К тому же, знай он обо мне все прошедшие годы, не сидел бы так спокойно, когда только смог найти.
Мы смотрим друг на друга и молчим, его дыхание смешивается с моим в успокаивающей тишине, и я прихожу к выводу, что наверняка еще сплю.
Это единственное объяснение происходящему.
– Красотка.
Поток воздуха застревает в горле, чувствую, как глаза распахиваются шире, но все происходящее видится мне будто на расстоянии, я кажусь себе вырванной из процесса. Он поднимает руку и проводит мозолистым пальцем по моему подбородку и губам, а я ничего не ощущаю, будто между нами тонкая пелена.
Что-то меня защищает.
Палец его останавливается на шраме у рта, и воздух, застрявший в груди, неожиданно вырывается со свистом, тело сжимается от нахлынувшей паники.