– Платье короткое, чтобы было удобнее хорошенько пнуть тебя.
Я замахиваюсь ногой, целясь в его промежность, подавшись вперед всем корпусом. Вопросы будем задавать потом. Вдруг кто-то хватает меня за бицепс и дергает назад, так что я разворачиваюсь лицом в сторону улицы. Меня переклинивает, страх так быстро разрастается в животе, что я чуть не складываюсь пополам от приступа.
– Эй-эй, какого черта ты тут делаешь? – спрашивает отдаленно знакомый британский акцент, рука отпускает мой бицепс практически так же быстро, как схватила его, словно прикосновение ко мне обожгло его. Я открываю глаза, отмечаю густую темную бороду и кожаную куртку, с облегчением выдыхаю, узнав человека, которого видела несколько дней назад в кабинете.
Оправившись от его касания, я скрещиваю руки на груди и мечу глазами кинжалы в сторону охранника.
– Меня только что оскорбил твой сотрудник, который не пускает меня внутрь, потому что я причиню ущерб бизнесу.
– Нам и так хватает забот со всякой шушерой, – говорит вышибала своему боссу, пожимая плечами. – Просто пытаюсь поддерживать в заведении порядок, пока работников не хватает.
Друг Кэла хмурится, качает головой, так что темно-коричневая челка падает на глаза.
– Блю, это у тебя такая привычка – бросаться на потенциальных клиентов?
– Я на нее не бросался, я…
Потерев рукой скулу, Джонас вздыхает и смотрит на меня.
– Может, тебе стоит быть повнимательнее, когда не пускаешь кого-то в бар, прежде чем усомниться в их умственных способностях? Представляешь, что доктор Андерсон с тобой сделает, если узнает, что ты обозвал его жену тупой и намекнул на то, что она шлюха?
Вышибала – очевидно, по имени Блю – окидывает меня на сей раз более внимательным взглядом. Он задерживается на ногах дольше, чем нужно, но поднимает взгляд до того, как я успеваю почувствовать себя неловко.
Этот парень меня не пугает – женская интуиция не говорит мне бежать или держаться от него подальше, как это было с Винсентом. Блю только похож на подонка.
– Его жена? – Джонас кивает, и Блю раздувает щеки, медленно выдыхая. – Она для него слишком молода, тебе не кажется?
– Никто не спрашивал твоего мнения, – огрызаюсь я, но Джонас поднимает руку в воздух, словно приказывая мне замолчать.
Этот жест выбешивает меня еще сильнее.
– Я убью вас обоих, – говорю я угрожающим тоном, по большей части бурча себе под нос, представляя их двоих в луже крови.
Картинка предстает перед глазами еще до того, как я успеваю все обдумать; комната, забрызганная кровью, их искореженные трупы, разбросанные как попало, в ожидании, пока кто-то придет и уберет их.
Прогнав эту сцену из головы, я прижимаю руку к животу, пытаясь унять жар внутри. Я даже не знаю этих людей, но при этом представляю себя их палачом?
Джонас смеется, его смех такой громкий и пугающий по сравнению с тихой, сдержанной натурой моего мужа.
– Не стоит угрожать убийцам, крошка. Они воспринимают это очень серьезно.
Выходя из себя все больше с каждой минутой, я упираю руки в бока и смотрю на обоих парней, вскинув бровь.
– Что ж, мы выяснили, что к чему. Могу я теперь войти?
– К сожалению, нет, хотя то, как ты одета, здесь совершенно ни при чем. – В отличие от своего сотрудника, Джонас даже не смотрит на мой наряд, вместо этого фокусирует внимание на точке позади меня, словно кого-то высматривая. – У тебя на лбу написано, что от тебя одни неприятности.
– Ерунда!
Он кивает, не обращая на меня внимания, хватает за локоть и ведет вниз по улице прочь от бара.
– Еще как написано… достаточно лишь твоего присутствия. Всякое дерьмо к тебе так и липнет, верно, крошка?
– Прекрати так меня называть.
– Ты права, Андерсону это, скорее всего, тоже не понравится. – Его длинные ноги быстро ступают по тротуару, и хотя я не считаюсь низкой по многим стандартам, мне приходится практически бежать, чтобы не отставать от него. – Ты ему очень нравишься, не так ли? Словно ты наконец смогла вытащить палку у него из задницы.
Я морщу нос, не обращая внимания на его посыл.
– Я ничего не делала.
– Тебе и не нужно. Парнишка был тобой одержим уже многие годы. – Он опускает на меня взгляд, когда мы заворачиваем за угол, в конце улицы виднеется «Данкин Донатс». – Ладно, не прям годы. Все началось не так давно, но боже-боже, ты его сразила.
От слов Джонаса мое лицо заливается краской, и когда мы останавливаемся перед дверьми заведения с пончиками, он отпускает мою руку и поворачивается ко мне лицом.
– Не знаю, о чем ты говоришь. – Я пожимаю плечами, стараясь не дать ему понять, что от его утверждения у меня перехватило дух. Я скрещиваю руки на груди на случай, если сердце вдруг колотится так сильно, что тот может это увидеть.
– Технически он мог жениться на ком угодно, – говорит Джонас. – Но Кэл выбрал тебя.
– Его заставили это сделать шантажом. Нас обоих заставили.
Мрачное веселье скользит по лицу Джонаса, и он улыбается, демонстрируя свои яркие, неестественно белые зубы. Он напоминает мне волка, который только что поймал свой ужин, но так и не узнал, что с едой играть нельзя.
– Точно. Я и забыл. – Откашлявшись, он сует руки в карманы куртки и поджимает губы. – И все же, Елена. Подумай об этом. Так ли просто шантажировать кого-то вроде Кэла?
Нервы перемалываются в моем теле и ядом разливаются по животу.
– Не знаю…
По правде говоря, я подумала об этом еще в тот раз, когда Кэл потребовал моей руки. После того, как он убил Матео, лишив меня выбора.
Не то чтобы я скучала по Матео.
Но какие-то подозрения закрадывались.
Прищурившись, я смотрю на британского друга Кэла, делаю шаг назад, и он снова смеется, так громко и заразительно, что меня накрывает тоска по дому.
– Я не утверждаю, что у него был выбор, – говорит Джонас наконец, приподняв плечи. – Просто имею в виду… может, это не вся картина. Может, тебе стоит поискать у кого-то оборотную сторону фотографии.
Когда он разворачивается и оставляет меня перед «Данкин Донатс», возвращаясь в бар, я стою там еще несколько минут, гадая, что делать с информацией, которую он мне только что сообщил.
Стоит ли пойти и спросить Кэла, что тот имел в виду, или закончить миссию по поиску Вайолет.
Вместо этого я вхожу внутрь, заказываю эклер и сажусь за один из металлических столиков на улице, отталкивая все проблемы в сторону, пока не поем.
Глава 27. Кэл
Глава 27. Кэл
Подперев голову руками, я давлю ладонями на глазницы, создавая калейдоскоп разноцветных пятен перед глазами.
Вена в виске болезненно, практически маниакально пульсирует, пока я внимательно изучаю список возможных IP-адресов потенциального владельца флешки, все больше раздражаясь некомпетентностью «Айверс Интернешнл», которые так и не смогли никого найти.
Ранее этим утром появилась третья флешка, с таким же зернистым видео, не имеющим ничего общего с моей современной системой слежения, но записанным на постороннюю камеру.
Марселин принесла ее с почтой, и когда я вставил флешку в компьютер, меня встретило черно-белое доказательство того, как я раскрываю душу перед своей женой, пока мы оба обнаженные купаемся в океане.
Почему-то, по сравнению с остальными записями, на которых мы в процессе любовного акта, это видео более интимное. Более изобличительное.
Более содержательное.
Не могу понять, зачем кто-то вообще делает эти записи.
Если для того, чтобы сдать меня прессе, то, учитывая количество преступлений, которые я вычеркнул из своего личного дела за многие годы, что-нибудь из них уже бы и так просочилось.
Если это дело рук Рафа, то я представить не могу, почему он согласился отдать мне Елену, разорвав контракт с «Болленте Медиа» и разрушив посредственную криминальную империю, которую построил сам.
Хотя его имя уже не имеет в Бостоне того веса, который у него некогда был, не думаю, что он стал бы прибегать к саботажу собственной компании, а потом вытягивать деньги из меня.
Откинувшись на спинку офисного стула, я пялюсь в сводчатый потолок, на несколько минут потерявшись в мыслях. Сегодня в доме тихо, Елена лежит в постели с книгой Вирджинии Вулф[17] «Своя комната», которую купила в единственном книжном магазине на острове.
Впервые за долгое время я тянусь под стол, рука скользит по пистолету, закрепленному чуть выше бедра, и отрываю приклеенную под крышкой фотографию, сделанную на полароид.
В отличие от затертой и мятой фотографии Вайолет, эту я достаю так редко, что она все еще как новенькая; края ровные, только немного выцвела от времени. А так будто только что выскочила из камеры.
Моя мать сидит на больничной койке, на голове розовая бандана, потому что от химиотерапии у нее начали выпадать волосы.
Она выковыривает ложкой шоколадный пудинг из пластикового стаканчика, глядя на того, кто делает фото, однако улыбается она мне. Даже пока мать сидит там и ее тело уничтожает себя изнутри, она все равно пытается заверить меня, что все хорошо.
Что все
«Вот это я понимаю – материнская любовь», – иногда говорили медсестры, потому что не каждый способен пребывать в хорошем настроении, пока пытается побороть смертельную болезнь, год за годом, день за днем. И все же мать всегда старалась смотреть на происходящее с оптимизмом.