Ее широкая улыбка вызывает во мне боль, которую я не позволял себе испытывать долгие годы, и свежая доза стыда поступает в вены, когда я невольно думаю о том, как сильно бы она расстроилась, узнав, какой жизнью я живу.

– У тебя такой вид, словно ты привидение увидел.

Голос Елены внезапно возвращает меня к реальности, и я выпрямляюсь, когда она входит в кабинет. Елена подходит ко мне и садится на мои колени, я не успеваю попросить ее об этом.

Словно она знает, где ей самое место.

Она смотрит на фотографию, затем снова на меня, словно ждет моего ответа.

– Это моя мать, – говорю я, мягко улыбаясь. – Ее не стало, когда мне было тринадцать.

Одна рука обвивает мою шею, вторая скользит вокруг плеч, затем Елена прижимает свою голову к моей.

– Рак?

– Инфильтрующая дольковая карцинома, – отвечаю я, едва заметно кивнув. Боль пронзает мое сердце от этого термина, разрезая его пополам. – Когда ей ставили первый диагноз, врачи просто назвали это аномальным образованием в ее груди. Думаю, они не хотели признавать, что это была именно такая форма рака, потому что мать была так молода.

Подобно удару молнии, внезапная резкая боль пронзает грудь, потрясая меня до глубины души.

Тридцать два. Маме было тридцать два года, когда она умерла.

Осознание того, что скоро я проживу на этой планете дольше, чем она, врезается в меня ножом и открывает рваную рану, которая, как мне когда-то казалось, уже зажила. И все же то, как эта рана пульсирует, болит и истекает свежей кровью, свидетельствует об обратном.

– Она красивая, – тихо говорит Елена, нежно вытаскивая меня из ведущей вниз спирали мыслей, возможно, сама об этом не догадываясь. Она внимательно смотрит на фотографию, не зная об экзистенциальном кризисе, назревающем в моей голове, довольная тем, что я поделился еще одним своим секретом.

Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы не осмелился на подобное. Никогда не привел бы другую в свой дом жить, не говоря уже о том, чтобы изливать ей душу.

Не люблю рисковать и доверять свою жизнь в руки судьбы. Но в этой женщине есть что-то, ради чего я хочу рискнуть всем.

– Благодаря ей я в детстве увлекся поэзией. Она постоянно читала Шекспира и знала Чосера наизусть. Ты бы ей понравилась.

Я убираю волосы с ее бледного плеча, оставив следующую мысль неозвученной, спрятанной в глубинах моей души, где ей самое место. Понравился бы ей я?

– Это точно. Я очень обаятельна, – хихикает Елена, и этот звук пронзает мою грудь, как тупой нож, который пробивает плоть и кость и выходит с другой стороны.

Подавшись вперед, я достаю кошелек из кармана штанов, затем выуживаю из него фотографию. Небольшая копия, которую я украл из школьного выпускного альбома и которую хранил годами, как напоминание о том, что я не один в этом мире, даже если собственный отец от меня отказался.

Оказалось, ей я тоже не нужен.

Елена выпрямляется, подается вперед и всматривается в фотографию.

– Кто это?

Ее тон звучит отрывисто, значительно менее игриво, чем три секунды назад, и я улыбаюсь, сжимаю ее бедра, практически впитывая ее ревность.

– Моя сестра.

– Твоя сестра? – моргнув, она нахмуривается. – Это… та девушка, которую я встретила возле «Огненной колесницы».

– Ты видела Вайолет?

– Она стояла на тротуаре снаружи и сказала, что приходила уже много раз, но не могла собраться с духом, чтобы войти. – Склонив голову набок, Елена снова смотрит на фотографию, явно о чем-то задумавшись. – Теперь понятно, почему она так обиделась, когда поняла, что я ее не знаю. Что за жена не узнает своей золовки?

– Та, которая никогда ее не видела?

Поджав губы, Елена сутулится, убирает руку с моих плеч и опускает ее себе на колени.

– Есть у тебя еще тайные члены семьи, о которых я ничего не знаю?

Я колеблюсь, на языке материализуется слово «дедушка», но я проглатываю его, не готовый открывать эту банку с червями. Елена замечает мое замешательство, прищуривается, и я снова улыбаюсь, пытаясь сделать вид, что молчание вызвано тем, что она меня отвлекла.

Проведя рукой вверх по ее ребрам, я поглаживаю большим пальцем нижнюю часть ее правой груди через ее бледно-голубую шелковую пижаму.

– У Вайолет есть двое братьев, но я их не знаю.

Елена сглатывает, когда я касаюсь ее, взгляд опускается на мои пальцы, которые продолжают подниматься выше, пока вся грудь не оказывается в моей руке. Я сжимаю, пока Елена не вздыхает.

– Я знаю, что ты делаешь.

– Наслаждаюсь своей женой? – говорю я, бросив фотографию на стол, прильнув к ее шее и обнажив зубы.

Елена поддается моему укусу, но не закрывает глаза.

– Вайолет сказала, что ты о ней никому не рассказываешь.

– Так и есть. – Елена напрягается, позвоночник становится твердым. Я вздыхаю и убираю руку. – У человека, который помог меня создать, будем его так называть, только что родился первый сын, когда он переспал с моей матерью. Он был женат, и на меня ему было плевать. Я думал, что, когда Вайолет станет старше, возможно, будет проще наладить отношения с их семьей, если я сначала смогу наладить отношения с ней. Но она не хочет меня видеть.

Не то чтобы это помешало мне продолжить попытки.

– О, Кэл…

Что-то в ее тоне укалывает мои и без того напряженные докрасна нервы, я резко выдыхаю и сжимаю ее горло руками. У Елены перехватывает дыхание, и мой член дергается под джинсами от головокружительного ощущения, когда чья-то жизнь находится в твоей власти.

– Не надо меня жалеть, крошка. – Елена ерзает на моем пульсирующем члене, и даже через слои одежды я чувствую, какая она горячая. – Хочешь сделать так, чтобы мне стало получше, дай мне эту маленькую сладкую киску.

Глаза Елены стекленеют, но я не могу понять, печаль или желание затмевают их. Как бы то ни было, она прогоняет это чувство прочь, наклоняет голову и смотрит на меня из-под своих длинных ресниц.

– Хорошо, – говорит она, разворачиваясь и расставляя ноги, принимаясь тереться о мой каменный член. – Что тебе нужно, Кэллум? Бери что угодно.

Позже, когда я накачал ее до краев, она лежит на спине на моем письменном столе, теребит в руках поясок от пижамы и смотрит в потолок.

– О чем думаешь? – спрашиваю я, проводя пальцами по чувствительной плоти, размазывая свою сперму по ее коже. Я рад, что она теперь принимает противозачаточные, так что я могу кончать в нее, когда захочу.

Я стою над ней, член опал и висит у меня между ног, никто из нас не горит желанием покидать покой комнаты.

Елена смотрит на меня с задумчивым выражением лица.

– Просто думала об Ариане и Стелле. О том, как мне повезло, что я выросла рядом со своими сестрами.

Хотя я уверен, что она не это имела в виду, ее слова режут швы на моей ране, снова открывая ее и заставляя кровоточить пуще прежнего.

– Ты по ним скучаешь, – замечаю я, рука безвольно падает.

Елена кивает.

– Всегда. У Ари скоро выступление, и меня убивает мысль о том, что я его пропущу. – Она искоса смотрит на меня, словно проверяя мою реакцию. Я выбираю что-то среднее. – Не то, чтобы мне не нравился остров, наоборот. Несмотря на то что я здесь пленница.

– Ты не пленница…

Хихикая, она поджимает ноги и качает головой. Жест выглядит наигранным. Вымученным. И от этого словно камень на сердце.

– Все в порядке, я уже привыкла к жизни со стокгольмским синдромом. Просто по своей старой жизни я тоже скучаю.

Сжав зубы, я смотрю на то место стола, где раньше стояла фотография со мной и ее родителями. Я не верю, что собираюсь сказать то, что крутится в голове. Не обращая внимания на любые сигналы тревоги, слова сами срываются с языка, прежде чем я успеваю их остановить.

– Тогда полетели в Бостон.

Глава 28. Елена

Глава 28. Елена

Заговорив о сестрах, я определенно не ожидала, что Кэл предложит поехать к ним.

Мне кажется, это против правил похищения, когда пленницу отправляют к тем, кто хочет вернуть ее домой.

С другой стороны, я никогда раньше не оказывалась в подобной ситуации, так что откуда мне знать?

Марселин помогает мне собраться. Она тихо берет вещи из шкафа и складывает их в открытый чемодан. Я бросаю на него взгляд, теребя в руках записную книжку. Не знаю, брать ее с собой или нет.

До приезда на остров писательство было моей второй натурой. В него я изливала вдохновение, полученное от стихотворений и книг, которые читала. Записывала в блокнот случайные мысли и вымышленные истории.

Я не прикасалась к записной книге с момента прибытия сюда; не было вдохновения, несмотря на умиротворяющую красоту вокруг дома. Технически «Асфодель» – рай для писателя, просто сложно творить в месте, пропитанном смертью и мраком.

Вероятно, поэтому я даже и не пыталась.

– Что думаешь, Марселин? – Подняв блокнот повыше, я поворачиваю его, чтобы она могла увидеть розовую кожаную обложку. – Взяться снова за старое хобби?

Она поджимает губы, накручивает на палец прядь своих светло-рыжих волос. По большей части наше общение с ней всегда сводилось к тому, что я бросаю случайные фразы, а она уклоняется от каждой, игнорируя мои комментарии и вопросы, если Кэла нет рядом.

– Какое хобби? – спрашивает Марселин; ее голос звучит хрипло, как после долгого молчания.

– Э-э, писательство. – Я сажусь на краешек кровати, переворачиваю страницы, исписанные аккуратным почерком.